След ангела - Олег Рой

Она с особой улыбкой, одновременно и мечтательной, и виноватой, посмотрела на сына исподлобья, и тут ему чуть ли не впервые в жизни подумалось, что мама его еще очень молодая и симпатичная.

— Я была глупая, не знала ничего толком… — смущенно продолжала она. — А отец твой меня не жалел, вот я почти сразу и залетела…

Голос ее не менялся, звучал ровно и невыразительно. А Санька несказанно удивился: впервые они с матерью говорили о таких вещах.

— Ну он, конечно, начал кочевряжиться, я ли, не я ли, и вообще сейчас жениться немодно… — Она уперла взгляд в свою лодыжку, которую по-прежнему держала руками. Потом перевела его на Санька:

— Что смотришь? Еще немного — и сам будешь какой-нибудь дурочке простоголовой такие же баки заливать… — Она повертела головой, будто отгоняя досадливую мошку.

Санек не знал, что ответить. Покраснел, уставился на свои руки, которые словно сами собой принялись тасовать колоду карт.

— Словом, где таской, где лаской, поженились мы, когда я уже на четвертом месяце была.

Это-то Санек знал уже несколько лет, после того, как однажды ненароком заглянул в материн паспорт. Даты бракосочетания и рождения сына сами бросились в глаза.

— Ну вот, началась у нас семейная жизнь. Дали нам от его работы вот эту квартиру, а если бы отец твой пил поменьше и с начальством дружил, была бы у нас уже и двухкомнатная… Я сперва на рынке торговала, потом вот в магазин пристроилась. Тяжело очень, конечно, и деньги небольшие — зато по целой неделе дома, и дела могла поделать, и за тобой маленьким присмотреть. И ты у меня всегда был одет, умыт, накормлен, и отца твоего обиходила — чего бы ему не жить с нами? Ан нет — ушел. Он всегда такой был, все нрав свой показывал…

— Не в том дело, мам. — Саньке вспомнился давнишний разговор в пивной. Но пока он раздумывал, рассказать о нем матери или нет, и если рассказать, то как, она уже махнула рукой.

— А ладно. Что было, то прошло. Теперь, может, он и жалеет, да поздно. Места ему больше здесь нет. А мы с тобой и вдвоем проживем как-нибудь. Не так уж долго терпеть осталось. Тебе год в школе учиться, потом пять в институте — и все. Станешь взрослый, самостоятельный. Вон, уже работаешь, и на телефон себе заработал, и на компьютер. А я пока потерплю, ничего…

Санек только кивнул в знак согласия. Ему было до слез жалко мать. «Скорее бы уже и вправду начать зарабатывать, — с тоской подумал он. — Снять с плеч обузу…»

Обузой был он сам, и прекрасно это понимал.

Мать как будто угадала его мысли.

— Знаешь, сыночка, конечно, теперь живут по-разному — у кого суп жидкий, у кого — жемчуг мелкий. Я что ж, я понимаю, конечно, что в классе тебе порой бывает тяжело, ты для них — беднота голоштанная. А в городке, откуда я приехала, на меня смотрят, как на счастливицу — надо же, в Москве зацепилась, квартиру получила, замужем побыла, сына родила… Там — да ты сам у дядьки это видел — все с огородов кормятся, работы почти нет… А те ребята, что на тебя свысока посматривают, — они кто сами-то? Вон, в России учатся, а не уехали ни в Англию, ни в Америку — выходит, у родителей деньжонок на это не хватило… Бедных, конечно, много. Богатых — гораздо меньше. Очень богатых — еще меньше. А тот, кто самый богатый — тот, наверное, и самый несчастный. Сидит за семью замками, как Кощей, стережет свои миллиарды, как бы их не растащили…

Ну уж в это Санек не поверил. Но возражать не стал.

— Раньше, при советской власти, все вроде бы были равны. Как говорится, все равны, и штаны рваны. И будущее обещали одно на всех: жить будем лучше, но одинаково. Раньше если кто был богат, то денег своих стеснялся. Кто — богачи? Богачи — ловкачи. Торгаши либо преступники, либо самые большие начальники, взяточники. Все они жили тогда под страхом Божиим. Ты-то той поры помнить не можешь, тебя тогда и на свете-то не было. Так что, считай, ты гражданин новой России — и все твои сверстники тоже первые ее граждане. Ну вот, пришло теперь другое время. Видно, не учли там, в Кремле, что всегда есть люди, которые как все жить не хотят. Когда эти люди взяли власть, то первым делом понаставили в стране перегородок между людьми. Чтобы каждый по-своему достатку жил в своем загончике. Со свиным рылом не лез в калашный ряд.

— Но я-то в школе как раз в калашном ряду со свиным рылом! — невольно вырвалось у Санька.

Мать замолкла и отвела глаза. Она понимала, что за этими словами и кроется объяснение того, почему Санек пришел домой в синяках. Видать, свои же ребята накостыляли… Сердце болезненно сжалось, дыхание застряло в груди. Ольга Сергеевна потерла грудь. Чуть легче стало. Материнский инстинкт говорил ей, что не нужно допрашивать сына, лезть в трудную его жизнь. Захочет — сам скажет. А будешь настаивать — соврет или и вовсе на улицу сбежит.

— Наша с тобой бедность — трудовая бедность. Пусть мы имеем не так много — зато честно заработанное. И так ли уж мы плохо живем? Квартира есть, телевизор есть, мебель какая-никакая стоит. В доме чистота, порядок. Что поесть, всегда найдется. Ты у меня голый-босый-голодный в школу не бегаешь. А есть бедность — безвылазная. Пальцем тыкать не буду, но в моем родном городке и тут, в Москве, совсем рядом с нами, живут такие люди. В грязи, в лохмотьях, в такой неприкаянности, что руки опускаются… И почти всегда в этом пьянка виновата.

— Мам, ну мы ж с тобой уже сто раз на эту тему терли, — вздохнул Сашка. — Ты ж знаешь: я не пью. Капли в рот не беру.

— Знаю, сыночка, но боюсь, ох, как боюсь за тебя… Вот позавчера, перед тем, как ты пришел, я передачу по телевизору смотрела. Про то, что русских становится все меньше и меньше. Народ просто вымирает. А молодые — те будто нарочно не хотят рожать. Если так дело и дальше пойдет, лет через двести-триста от нашей матушки-России одна память останется — русская водка. А на наших местах будут жить какие-нибудь китайцы или таджики…

— Ладно, мам, — Санек попытался свести разговор к шутке. — Вот женюсь я, обещаю тебе, без внуков не останешься. Да ты и сама еще молодая. Может, заведешь себе друга, поклонника…

Мать невесело усмехнулась, тряхнула головой:

— Поклонника! Сказал тоже! Поклонника! Негде его ставить, этого поклонника! Квартирка тесновата!

Помолчали.

— Ты, сына, пока не решил, куда после школы пойдешь? — осторожно спросила Ольга Сергеевна.

— Не решил, — тема эта была ему неприятна.

— А то поступил бы в институт… — опять завела свою волынку мать. И дался ей этот проклятый институт! — Учился бы, потом бы дипломированный специалист стал. Я по секрету скажу, уж и деньги коплю тебе на высшее образование. А ты, когда поступишь, то подрабатывать станешь, я знаю, многие студенты так делают…

И он решился.

— Об институте, ма, даже и не думай, — неожиданно грубым, мужским, низким голосом проговорил сын. Ольга Сергеевна глянула на него и опять, как впервые, ужаснулась его разбитому лицу. Санек был мрачен и решителен.

— Одиннадцать классов — я тебе обещал и закончу. Аттестат получу, повесишь его в рамке на стенку. А дальше учиться — нет, меня не заманишь. Работать буду.

— Ну, это тоже хорошо, — неуверенно произнесла мать. — Найдем тебе место хорошее, чтобы деньги аккуратно платили. И обязательно — чтобы люди были вокруг порядочные, а не какая-нибудь шантрапа. А деньги чтобы чистые и подальше от улицы, подальше от криминала. Не дай бог, зацепят — от них и не вырваться!

Такие разговоры случались у них регулярно на протяжении нескольких последних лет. Начинались они всегда с какой-нибудь очередной напасти, которая сваливалась на их маленькую семью, и заканчивались всегда одинаково. Мать как огня боялась, что сын свяжется с плохой компанией и сядет в тюрьму. И, чтобы отвлечь ее внимание, Сашка спросил:

— Мама, а помнишь, когда я был маленький, ты мне рассказывала историю про след ангела? Вроде бы ты ее от своей бабушки слышала…

Та удивилась:

— Что это ты вдруг вспомнил? Да, была такая старая история… Религиозная.

— Расскажи.

— Сейчас?! Да тебе, наверное, неинтересно будет.

— Ну почему неинтересно? Раз прошу, значит, типа интересно. Расскажи.

Мать пристально оглядела его, словно хотела определить, достаточно ли Санек взрослый, чтобы выслушать эту старинную историю. И, удостоверившись, что слушают ее внимательно, начала свой рассказ.

— Сам знаешь, что я выросла на Дону, и родители мои там жили, и дед, он из казаков был. А бабушка, мамина мама, родом с Вологодчины. Она мне много о своих краях рассказывала… В их местах люди живут еще с каменного века. До сих пор бывает, что в огородах копаются или яму кто роет — и вынимает на свет божий какие-нибудь древние кремниевые инструменты, скребки там, резцы. А кремния в тех краях нет — значит, принесли их когда-то из дальних мест. Ну так вот, — она поняла, что начала свою историю уж слишком издалека. — Был там древний монастырь. И в Смутное время прорвался туда отряд поляков. Монастырь был весь деревянный, и сожгли они его дотла. А монахов кого перебили, кого разогнали. Дело было зимой, и никого на погорелье не осталось, кроме одного-единственного монаха, звали его Теофил. Там, где почва от пожара оттаяла, вырыл он себе землянку. Стал жить и, как говорится, Богу служить.