Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

— Что в этом такого плохого? И что плохого в том, что они хотят быть моими друзьями? Я думаю, это потрясающе. И они обе действительно хорошенькие.

— Какое это имеет к этому отношение? — Я улыбнулся. Я знал, почему улыбался. — У меня есть подозрение, что хорошенькие мальчики нравятся мне больше, чем хорошенькие девочки. Не могу поверить, что только что это сказал.

— Я рад, что ты это сказал. Потому что это означает, что ты начинаешь понимать, кто ты такой.

— Не думаю, что когда-нибудь пойму, кто я такой.

— Ну, если ты когда-нибудь захочешь узнать больше, просто спроси меня.

Я покачал головой и продолжил ехать по горным дорогам, где сосны теснились и натыкались друг на друга на склонах. Я рассмеялся про себя, вспомнив тот день, когда мой отец повёз нас по этой же дороге в мой первый поход.

— Что тут смешного? — Данте, он всегда изучал меня, как будто каким-то образом возможно было узнать обо мне всё. Непознаваемый я.

Три

МЫ ОСТАНОВИЛИСЬ В КЛАУДКРОФТЕ, маленьком городке, который был переполнен магазинами, несколькими галереями и парой салунов. Данте начал бродить вокруг, пока я заправлял грузовик.

Он помахал мне, подавая знак следовать за ним в одну из галерей. Там не было никого, кроме женщины, которая выглядела спокойной, дружелюбной и утончённой. Данте нравилось слово — утончённый. Я понял, что это слово означает богатого человека, который знал, как быть милым с людьми, которые не были так богаты, как он. Может быть, я ошибался на этот счёт. Но она действительно казалась богатой женщиной, которая к тому же оказалась милой.

Я стоял рядом с Данте, когда он смотрел на картину, и мне захотелось прикоснуться к нему, положить руку ему на плечо. Но я этого не сделал. Конечно, я этого не сделал.

Женщина улыбнулась нам.

— Симпатичные молодые люди, — тихо сказала она.

Данте улыбнулся ей.

— Ты что, флиртуешь с нами?

У неё был мягкий смех, а морщинки вокруг глаз почему-то делали её немного грустной. Мне нравились её чёрные глаза, которые казались ещё чернее на фоне бледно-белой кожи.

Я понял, что пялился на неё. И когда наши глаза встретились, я почувствовал, что меня поймали за чем-то неправильным. Я отвёл взгляд.

— Мне нравится эта, — сказал Данте. На картине не было ничего, кроме синевы, и трудно было сказать, было это небом или водоёмом. Или может быть, океаном. И там был один глаз, из которого выглядывало что-то похожее на слёзы, падающие из него, только слёзы были не слезами, а прямой линией маленьких стрелок, падающих вниз. А по краям картины была какая-то надпись, хотя разобрать слова было почти невозможно. — Это невероятно.

Я не думал, что картина была невероятной. Но мне она понравилась. И мне понравилось, что художник пытался что-то сказать, хотя я и не знал, что именно. Но это заставило меня захотеть остановиться и изучить её, так что, возможно, именно это Данте имел в виду под — невероятным.

— Тебе она нравится, Ари?

Я кивнул. Каким-то образом я понял, что он знает, что я не разделяю его энтузиазма. Я всегда думал, что он знает, о чём я думаю, даже когда я знал, что это не всегда так.

— Это одна из картин моего сына. Это все картины моего сына.

— Вау. Он очень одарённый.

— Да, он был таким.

— Был?

— Он недавно умер.

Мы оба кивнули.

— Мне жаль, — сказал я.

— Он был молод. Он был так молод. — А потом она отстранилась, как будто хотела прогнать печаль. Она улыбнулась Данте. — Я рада, что тебе нравится картина.

— О чём говорится в надписи? — спросил я.

— Это стихотворение, которое он написал. Оно приклеено скотчем к обратной стороне картины в конверте.

— Мы можем его прочитать?

— Да, конечно.

Она подошла к тому месту, где мы стояли, а затем сняла картину со стены.

— Возьми конверт, — сказала она.

Данте осторожно развернул конверт с обратной стороны картины.

Женщина повесила картину обратно на стену.

Данте держал конверт так, словно это было что-то очень хрупкое. Он уставился на него. Я мог видеть, что там было написано: — Что именно придает вещам значение? Он достал из конверта лист бумаги и развернул его. Уставился на почерк. Затем посмотрел на женщину, которая вернулась на своё место за антикварным столом, где сидела, когда мы вошли. Она казалась идеальной и в то же время сломленной.

— Меня зовут Данте.

— Какое прекрасное имя. Я Эмма.

Я думал, она похожа на Эмму. Не уверен, почему я так подумал.

— Я Ари, — сказал я.

— Ари?

— Это сокращение от Аристотель.

У неё была супер-красивая улыбка.

— Аристотель и Данте, — сказала она. — Как мило. Имена вам подходят. Данте — поэт и Аристотель — философ.

— Данте — поэт, это точно. Но не думаю, что меня можно назвать философом. Сейчас или когда-либо.

— Хм, — сказала она. — Ты не производишь на меня впечатления поверхностного молодого человека. Ты много думаешь?

— Он всегда думает. — Мне было интересно, когда Данте собирается вмешаться и высказать своё мнение. — Он всё время думает обо всём. То есть действительно обо всём.

— Я слишком много думаю, — сказал я.

— Нет такой вещи, как слишком много думать. Мир был бы лучше, если бы все больше думали и меньше говорили. Ненависти могло бы быть гораздо меньше, — Она посмотрела на нас обоих, как будто пыталась увидеть, кто мы на самом деле. — Итак, Ари, возможно, ты просто философ, которым, как ты думаешь, не являешься. Смирение — прекрасное качество. Держись за это.

Данте указал на стихотворение, которое держал в руке, а затем на неё.

— Ты прочтёшь его нам?

— Нет, не думаю, что смогу, — отказ был не совсем резким. Он был мягким, и мне показалось, что я слышу надломленность в её голосе. Я знал, что она жила с болью внутри себя. — Почему бы тебе не прочитать его нам, Данте?

Он уставился на стихотворение.

— Я не уверен, что смогу отдать ему должное.

— Поэт знает, как читать стихотворение.

— Что, если я всё испорчу?

— Уверена, ты этого не сделаешь, — сказала она. — Просто прочти его так, как если бы ты написал его. В этом весь фокус.

Данте кивнул. Он уставился на надпись и начал читать. Мягкий и уверенный голос заполнил пустую галерею:

Это не картина. И это не стихотворение. Это не океан. И это не небо. Словам не место на картине. Слова учителя рисования, который сказал мне, что я никогда не стану художником. Стихам не место на картине. И я не принадлежу этому миру. Это не картина. И это не мой глаз плачет по ночам о возлюбленном, которого я никогда не знал. Это не о моей боли и не об одиночестве ночей, которые я пережил в одиночестве своей собственной тюрьмы.

Я слепну, и скоро больше не смогу видеть. Но то, что я видел и что чувствовал, никогда не имело значения, и глаз, который смотрит на тебя, исчезнет. Мои глаза, мои стихи и моё искусство не имеют значения. По крайней мере, в мире, где ничто не может иметь значения.

Моя мать учила меня, что любовь — это единственное, что имеет значение, и её любовь живёт в моём сердце, и это не то, что можно купить или продать, и она здесь, в этой картине и в этом стихотворении, и именно поэтому то, что мы называем искусством, имеет значение.

Мужчина, который любит другого мужчину, не имеет значения, потому что он не мужчина. И его картины, и его стихи, и всё, что он думает, или говорит, или чувствует, не имеют значения. Это то, во что верят люди. Но это ложь, и я не верю в неё. Итак, я стал художником и поэтом, чтобы я мог рисовать и писать о вещах, которые имеют значение. Даже если они имеют значение только для меня. И это единственное, что имеет значение.

Я увидел тихие слёзы, текущие по лицу Эммы, и подумал о слове — достойная. Это было единственным словом, которое я мог подобрать, чтобы описать её. Мать была такой же на похоронах тёти Офелии. Эмма посмотрела на Данте и тихо сказала: