Игра в любовь - Ксения Духова

– Но все же, бабушка, почему?

– Представь себе, подходит ко мне Миша Жванецкий, которого я люблю всем сердцем, – тут бабушка хватается за левую грудь и романтично закатывает глаза, – и говорит – «Клава! Вы – мечта всей моей бурной жизни! Я не встречал женщины прекрасней Вас, Клавдия! Станьте моей! Под этим звездным одесским небом, в горячем дыхании южной ночи!»… а у самого – ноги в пляжных шлепанцах поверх носочков. А носочки эти закатаны руликом! Как твоем далеком пионэрском детстве!.. Конечно, я вынуждена отказать Мише из эстетических соображений!

Я представляю Жванецкого с неизменным потертым портфелем в руке и сползающих носках, грязно домогающегося моей родной бабушки, и теряю дар речи…

– Неужели к тебе приставал САМ Жванецкий?! И неужели даже Жванецкий закатывает носки руликом?!

Тут знойная Клеопатра смущается и даже краснеет…

– Ну… Мишу я, конечно, для примера упомянула… Но ты представь себе – кругом мужчины! В самом расцвете! Со свисающими брюшками и – в шортах ниже колена, сползающими с этих самых брюшек! В носках, натянутых на упитанные волосатые икры! С заплывшими поясницами! Нет! Мужчина должен быть худым и быстрым, как степной волк! Он должен гоняться за пищей и женщинами, а не трескать с чавканьем кровяную колбасу на балконе! Зато теперь я понимаю, почему одесские жены так долговечны…

Фраза про долговечность одесских жен вызывает у меня ассоциации с рекламой мебели «ИКЕА», которую проверяют на прочность разными варварскими методами. «Выдержав такие пытки, наши жены не спасуют перед повседневными трудностями!»

И они не пасуют… Вторым большим потрясением бабушки после одесских мужчин стали кладбища. О, все хрустальные саркофаги и многоэтажные мавзолеи с подсветкой поблекли и скукожились!

Отныне наша старушка была одержима лишь одной мечтой: быть захороненной на одном из некрополей этого города жизнелюбов. Ибо, чем еще, как не жизнелюбием, можно объяснить «продажу гробов в рассрочку физическим лицам» и скидки на «памятники для всей семьи»?!

Гробовых дел мастера из города N со своими кистями и глазетом на фоне одесских смотрелись бледно и скучно. Полет фантазии одесситов не ограничивается, по уверениям моей бабушки, абсолютно ничем!

Так, предприимчивые одесситки, закупающие надгробья оптом, ставят памятник на могилу почившего мужа с семейной фотографией, выбивают на ней стихотворную эпитафию и пишут после имени супруга – свое. Но! – с открытой датой смерти и местом для пожеланий родственников. Затем (жизнь-то продолжается!) – вдова снова меняет свой статус и кормит кровяной колбасой следующего мужа. Иногда и он тоже уходит из жизни чуть раньше, чем планировалось. Ну и не пропадать же месту! Рядом с первым памятником ставят второй, помещают на ней вторую семейную фотографию, пишут стихи, и уже дважды вдова едет грустить домой. По утверждениям бабушки, она видела тройное захоронение мужей, в то время как их общая жена все еще была весела и неугомонна! Наверное, ей давно уже вручили дисконтную карту.

Тут бабушка возвращает меня к действительности фразой:

– … ДОЦЕНТЫ! Целые аллеи ДОЦЕНТОВ! С учеными степенями и описанием их жизненных достижений! Вот какого бы мужчину я хотела! Но лучше бы, конечно, в живом виде… – со вздохом добавляет старушка. – Или поэта! Знаешь, там прямо есть такие памятники – на всю плиту большое слово – ПОЭТ – и все! Только где-то в углу меленьким шрифтом фамилия. А если бы я вдруг умерла раньше, он бы мне поэму написал. Но лучше, конечно, если он первый… Стихи на постаменте – это приятно, но вдруг у меня все личное счастье еще впереди?!

Я вздыхаю с облегчением. Если бабушка еще думает о личном счастье, значит, до полирования хрустального саркофага мне еще далеко.

Старушка и трамвай

Ростки опунций в баночках из-под йогурта зеленели и вытягивались. Настала пора их пересаживать в баночки из-под сметаны или нести на продажу. Продать невиданные и нежно лелеемые растения было невозможно, но необходимо. Иначе – прощай, хлебушек! Старушка любила Хемингуэя, часто цитировала и все сравнивала себя со Стариком в море. Только вот для вылавливания рыбки нужны были не сети, а пенсия и рынок. Когда пенсия заканчивалась, на помощь приходили ростки в баночках и тот же рынок.

Любители комнатного озеленения охотно покупали «плющ необыкновенный», «бильбергию серебристую» и другие, внешне совершенно неотличимые друг от друга зеленые листочки. Конечно, названия баночкам давались наобум, исходя из соображений красоты и экзотичности, всегда присущих околорыночным старушкам. Но люди радовались, покупали, спрашивали советов по уходу и разведению, а значит, труд по выдумыванию названий был не напрасен.

До рынка далеко – целых три остановки на трамвае. Пешком нельзя – экзотика замерзнет и погибнет (это ж вам не традесканция какая-нибудь!). Старушка так сроднилась со словом «опунция», что все остальные названия стали пресными и безвкусными. Опунции зеленели и выбирались из земли как-то особенно медленно и жалобно, и продать их было невозможно. Все равно как продать любимый диван или радиолу. Только вот рыбки очень хотелось. Ну что делать, если старушке все время хотелось есть? И она решилась продать мечту в обмен на пищу.

Стоя на трамвайной остановке, оставалось только рассуждать о том, продал бы Хемингуэй рукопись романа в обмен на порцию паэльи или предпочел бы умереть с голоду.

Трамвай все не ехал. Садиться на другой маршрут с двумя баночками в руках – глупо. Потом идти до рынка целых пять минут по снежному месиву. Ладно, еще десять минут ожидания, и можно разворачиваться и уходить. Жевать сухарики в пустой квартире и поливать нежные растения. Но тут трамвай медленно и лениво выехал из-за поворота, громко заявляя о своем плачевном состоянии. Старушка не любила новые трамваи – они не подходили к рыночно-кладбищенскому маршруту. Насмешкой было бы пускать блестящий бесшумный вагон для катания старушек. «Старым развалюхам – дребезжащий состав», беззлобно думали остальные старушки на остановке. Они тоже любили эти старые вагоны.

Сегодня что-то изменилось. Вагон – тот же, но ощущения были совершенно другие. Может, солнышко? – старушка старательно искала кусочек ясного неба. Ах, маршрут поменяли! – и опунции предательски задрожали в руках. Нет, трамвай с усилием завернул за угол и стало ясно, что маршрут тот же.

Старушка тут же вспомнила Агату Кристи и изменила Хемингуэю с мисс Марпл. Через остановку даже опунции поняли, в чем тут дело, – в салоне не было кондуктора! И водителя, судя по всему, тоже. Пустая кабина старого трамвая пугала старушку новым, ярко-синим стеклом. Попытка достучаться туда не дала результата: трамвай ехал, окошко для продажи билетов не открывалось, а в кабине было пусто и тихо. Опунции в горшочках поникли и начали быстро закапываться в грунт. Тут Хемингуэй внутри старушки все-таки победил осторожную мисс Марпл – и опунции были бережно вынесены из трамвая-призрака.

Старушка, спотыкаясь на скользкой дороге, подбежала к лобовому стеклу, опасаясь самого худшего… Юный водитель, вопреки всем техникам безопасности, сидящий в наушниках, автоматически нажимал на трамвайные кнопки, дергал за рычажки и что-то пел рельсам впереди.

Трамвай с синими стеклами и песнями покатился к рынку, а опунции со старушкой пошли обратно. И как-то совсем не страшно было сказать на сегодня – прощай, хлебушек!

Бабушка во хне

Моя бабушка, которая по совместительству приходилась еще и мамой моему папе, в свое время была «жгучей брунеткой с толстой косой». Так она рассказывала родственникам, детям и внукам, которые застали только ее абсолютно седые волосы, закрученные лихим узлом около левого уха. Бабушка была стремительной и деловой, прическе времени уделяла мало, по привычке закалывая остатки волос на макушке отработанными движениями. Но те волосы остались только в воспоминаниях, а теперь шпильки из жидкого пучка выскальзывали, и он съезжал на ухо.

Однажды бабуля влюбилась. Нет, не так. Она вдруг обиделась на судьбу, лишившую ее мужа в расцвете пятидесяти лет, и решила найти еще одного камикадзе. К тому времени бабушке по паспорту было немного за шестьдесят, но уморить крепкого мужчину она вполне могла. Всю свою жизнь бабушка работала на вредном производстве: заведовала раздачей молока рабочим нефтеперерабатывающего завода. Поэтому молока было дома – залейся. В треугольных синих пакетах, в «люминиевых» флягах, вывезенных с завода, в виде сливок, творога и сметаны. Бабушка, высоко ценившая свою внешность, даже умывалась молоком. И в свои шестьдесят выглядела на все пятьдесят пять, если не пятьдесят четыре. Могла бы и моложе, но бурные многолетние романы немного состарили кожу. Да и с шевелюрой у бабули вышла промашка. Она и сама не заметила, когда волосы поредели и выцвели под белой крахмальной косынкой.