Стоящие у врат - Даниэль Клугер

— А вы наблюдательны, — с явным удовольствием сказал г-н Холберг. — Да, любопытная вещица. — он надел свое пальто, после чего вытащил из кармана что-то, напоминавшее кофейное зернышко. — Вот, взгляните.

Это оказалось не зернышко, а коричневая бусинка, выточенная из какой-то ценной породы дерева. Я повертел ее в руках, зачем-то подул в отверстие. Вернул обладателю.

— И что же? — спросил я. — Что в ней особенного, в этой бусинке?

— Это бусинка от четок, — пояснил мой новый сосед. — Не от женского украшения, а от кипарисовых четок, которыми пользуются, например, католики. Видели такие?

— Конечно, видел. Но что из этого следует?

— Пока не знаю. Но хотелось бы знать — где остальные бусинки? И как эта оказалась в руке убитого? — он легонько подкинул бусинку на ладони. — Как вы думаете, доктор? Кто-то мог ее потерять. Раз. Кто-то мог ее подарить. Два. Наконец, наш покойный друг мог попытаться кого-то удержать. Кого-то, кто очень торопился. И при этом мог порвать четки, которые этот кто-то держал в руках.

— Но тогда бусинки, скорее всего, рассыпались бы по всей комнате, — заметил я.

— Верно.

— А вы нашли только одну.

— Именно так. Поэтому можно предположить, что обладатель кипарисовых четок поспешил собрать рассыпавшиеся бусинки. Все, кроме одной. Поскольку эту одну зажал в руке покойный, — он взял бусинку указательным и большим пальцами и, прищурившись, посмотрел сквозь крохотное отверстие на тусклое солнце — собственно, не солнце даже, а светлое пятно за облачной пеленой. — Может быть, просто так. А может, и не просто…

Я пожал плечами. Все это казалось мне какой-то странной игрой, изрядно меня раздражавшей.

Он, видимо, почувствовал это, потому что убрал бусинку в карман и сухо обратился ко мне:

— Так что же, доктор? Теперь вы ответите на мои вопросы? Почему вы решили, что госпожу Бротман должен был после спектакля ждать господин Ландау?

Я рассказал ему о своей помощнице.

— Значит, она была знакома с убитым ранее, — задумчиво сказал г-н Холберг. — До Брокенвальда. Уже любопытно, да… И она обратила внимание на то, что жены режиссера не было в зале. И постаралась обратить на этот факт и ваше внимание. Случайно? Или нет? А как насчет другой женщины? Актрисы?

— Луиза… То есть, госпожа Бротман… — поспешно поправился я. — Она назвала эту девушку Ракелью. Вообще-то она работает на кухне, я вспомнил. Раздает обеды. Вы наверняка видели ее там.

— Да, действительно, теперь припоминаю… — г-н Холберг помолчал немного. — То есть, госпожа Бротман могла знать ее по кухне. Вы это хотели сказать?

— Нет, — ответил я. — Мне кажется, госпожа Бротман знала эту Ракель раньше.

— Вопрос — с каких именно пор? Со времен своего знакомства с Максом Ландау? Или все-таки познакомилась уже здесь, в Брокенвальде? — он поднялся со скамейки, просунул руки в рукава пальто и через мгновение вновь стал похож на Арлекина — тем более, что темные круги, лежавшие вокруг запавших глаз, успешно играли роль традиционной черной маски. — Что же, доктор, пора отправляться на завтрак. Мне — к кухонному блоку, а вас, как я понимаю, кормят на рабочем месте? Итак, до вечера. И просьба: постарайтесь не говорить ничего лишнего ни госпоже Бротман, ни господину Красовски. Пока, во всяком случае.

— Вы действительно рассчитываете раскрыть это преступление? — спросил я.

— Ничего другого мне не остается, — ответил он серьезно. — Я — сыщик. И это ведь не просто профессия, дорогой доктор. В конце концов, можно ли считать случайностью то, что я оказался в гримерной господина Ландау через несколько минут после того, как там произошло убийство? Ведь что-то меня туда привело именно в такой момент. Судьба? Предположим. Перст судьбы, доктор Вайсфельд, а я фаталист. Значит, мне и расследовать преступление. Начну с того, что зайду к господину Зандбергу и попрошу его разрешения на проведение расследования. Кое-какие рекомендации у меня имеются. Скорее всего, они не окажут никакого влияния, и разрешения мне не дадут, но попробовать я обязан. Субординация, доктор, я к ней привык … До вечера, доктор Вайсфельд, до вечера… — он прощально приложил два пальца к виску и быстро пошел по улице, направляясь к кухонному блоку. Людской поток, медленно плывущий в ту же сторону, поглотил его раньше, чем он дошел до угла.

Я отправился на службу, испытывая весьма противоречивые чувства. В голове роилось множество вопросов, касавшихся прошлого моего нового знакомца и его суждений о смерти режиссера Ландау. Я сердился на себя за то, что не задал их сразу же, вместо того, чтобы с раскрытым ртом слушать историю взаимоотношений евреев с уголовниками. Ничего не поделаешь, придется отложить все вопросы до вечера.

Добравшись до дверей медицинского блока, я испытал сильнейшее чувство неловкости от мысли о предстоящей встрече с Луизой Бротман. Я был уверен, что вопросы, продолжавшие вертеться в моей голове и значительной своей частью касавшиеся ее, она без труда прочитает на моем растерянном лице.

К счастью, мне не пришлось ни о чем ее спрашивать. Подходя к блоку, я увидел толпу ожидавших в окружении полицейских. Я едва успел проглотить свой завтрак, состоявший из чашки эрзац-кофе, тяжелого серого хлеба, маргарина и темно-коричневой липкой массы, называвшейся мармеладом. Насколько я мог судить, мармелад делался из желатина с добавкой красителя и малой толики сахарина. Чувство голода все это притупляло лишь на короткое время. Справедливости ради следует сказать, что завтрак неработающего состоял только из эрзац-кофе и ста пятидесяти граммов хлеба. Все познается в сравнении — избитая истина, но первые два дня после возвращения на работу в медблок я наслаждался ощущением сытости — обманчивым, разумеется.

Вошел полицейский с картонной папкой. Козырнув, он протянул мне несколько бланков с фамилиями заболевших, нуждавшихся в медицинском осмотре. Я приступил к приему, мысленно радуясь большому числу пациентов — непрерывность занятий избавила меня от необходимости обращаться к Луизе, а затем и притупили вчерашние воспоминания.

Помимо непринятых накануне новичков, из бригады, работавшей вне стен гетто на уборке картофеля, к нам направили двенадцать мужчин и пятерых женщин. Жалобы были разнообразны, связаны, главным образом с желудочными расстройствами. Восьмерых мужчин и двух женщин с начальными признаками кишечной инфекции я направил в стационар, остальным предписал возвращаться на работу с завтрашнего дня. Во второй партии были только мужчины — они занимались разгрузочными работами на станции близ Лимбовиц. Шестерых пришлось тоже госпитализировать — у четверых травмы оказались достаточно серьезными, у двоих начинался сепсис.

Поток больных начал иссякать лишь к середине дня. В коридоре оставалось человек пять-шесть, пришедших в медицинский блок самостоятельно. Я чувствовал себя изрядно уставшим — хотя не так, как в первый день. Тем не менее, Луиза сама предложила сделать небольшой перерыв и приготовила мне чашку кофе — до обеда еще оставалось два часа. Я поблагодарил ее, присел у окна с горячей кружкой в руке. Госпожа Бротман занялась рабочим журналом, заполняя карточки, внося какие-то дополнения.

— Восемнадцать человек отправлены в стационар, — сказала она наконец. — Доктор Красовски будет недоволен, доктор Вайсфельд, восемнадцать временно нетрудоспособных — это много… — в ее голосе слышалась ирония. — К счастью, ему никого не придется оперировать.

Я молча кивнул. Сделав первый глоток черной жидкости без вкуса и запаха, я машинально поднес к глазам листок-направление — один из двух, принесенных полицейским. Механически пробегая список уже принятых нами больных, я вдруг обратил внимание на знакомую фамилию: «Ландау-фон Сакс». Но жены Макса Ландау сегодня не было. Не исключено, что она осталась дома из-за смерти мужа.

— Странно, — сказал я, стараясь не смотреть на Луизу. — Здесь в списке фигурирует госпожа Ландау-фон Сакс. Видимо, муж все-таки настоял на ее визите к врачу. Но она не пришла…

Луиза не ответила, неопределенно пожала плечами. Она сидела так, что тусклые солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь пыльное, наполовину закрашенное окно, освещали ее плечи, но оставляли в тени лицо.

— Как вы вчера добрались домой? — спросил я нейтральным тоном.

— Благодарю, без приключений, — ответила она. — А вы?

— Я слышал, что с Максом Ландау случилось несчастье, — все-таки, из меня никогда не выйдет сыщик. Я не мог не говорить о случившемся, хотя и понимал, что нарушаю слово, данное г-ну Холбергу. Но, в конце концов, почему я должен помогать какому-то новоявленному Шерлоку Холмсу, всерьез утверждающему, что он раскроет убийство? Я разозлился — и на него, и на себя, и на Луизу Бротман, — и уже не сдерживаясь, добавил: — Он умер. Сразу после спектакля. Разве вы не слышали об этом?