Только роза - Мюриель Барбери

что и по ним ходили, как по крыше ада, любуясь деревьями, что поиск равновесия между чистотой счастья и жестокостью желания и есть сама жизнь. На мгновение она загляделась на сосны. Дождь пошел сильнее, и они раскрыли зонты.

Позже шофер высадил их у моста, по которому она шла накануне. Дождя уже не было, Поль остановился, облокотившись на перила, лицом к северным горам. Темно-синие на фоне темно-серых туч, они выбрасывали в сторону невидимого свода тяжелые залпы дымки. По мосту у них за спиной двигалась густая толпа – праздно шатающаяся молодежь, туристы, обыкновенные мужчины и женщины, озабоченные поддержанием своего существования, которое Роза находила непостижимым и беспощадным. Мимо с серьезным взглядом и сосредоточенным видом прошла майко[58].

– Мост Сандзё всегда надрывает мне сердце, – сказал Поль, проследив за ней взглядом.

Роза посмотрела на белый затылок[59] женщины, представила себе жизнь, полную секретов и слез по вечерам.

– Это не мои слова, а Кейсукэ, – добавил он.

     Мост Сандзё всегда надрывает мне сердце,      как нежное зернышко риса, и превращает его в муку на затылке майко.

Она последовала за ним к той же торговой галерее, где уже бывала, но на этот раз они свернули влево и оказались в ресторане с длинной барной стойкой из позолоченного дерева. Поль поздоровался с официанткой и двинулся к задней комнате, занятой единственным большим столом. Свет обволакивал их шелковистым дыханием, Роза видела и ощущала его как единое прикосновение и к глазам, и к коже. На протяжении всего обеда, состоявшего из чередования маленьких изысканных и странных блюд, они молчали. Под конец Поль заказал кофе, и ей захотелось поговорить.

– Утренний чай был почти безвкусен и в то же время обладал вкусом всего, – начала она.

– Это хорошее определение Японии, – сказал он.

Она продолжила свою мысль:

– Бабушка говорила, что все давило на мою мать, что она воспринимала жизнь как гранитную глыбу, как одну непереносимую тяжесть.

– Есть одно императорское поместье в западной части города, оно называется вилла Кацура, – сказал он.

И умолк.

– И что? – спросила она.

Он не ответил. Задумался.

– При входе перспектива сада и прудов скрыта сосной, так что их невозможно охватить одним взглядом, – снова заговорил он. – Возможно, жизнь – это всего лишь картина, на которую мы смотрим из-за дерева. Она предлагает нам себя целиком, но мы воспринимаем ее только через последовательную смену угла зрения. Депрессия ослепляет, не давая сменить угол зрения. И цельность жизни становится непосильным грузом.

Она выбросила из головы настойчиво возникающие картины, сосредоточилась на деревьях Кото-ин, на мшистом и лиственном ложе, в которое врос фонарь; она затерялась среди ветвей, впитывая их каллиграфию, их безмолвные тексты. Деревья в плену у земли, подумала она, и все же они – возможность жизни, сотворенные, чтобы воплотить корни и полет, тяжесть и легкость, могущество воли к действию вопреки плену. Потом мрачное настроение вновь взяло верх.

– Жизнь все равно в конце концов раздавит нас. Зачем пытаться, если мы в плену?

– А чем мы рискуем? – спросил он. – Самим фактом жизни мы уже приняли на себя весь риск.

Снова оставшись одна в доме отца, она праздно бродила между своей спальней и комнатой с кленом. Двери вдоль коридора манили ее, но, когда она протягивала руку к одной из них, ею овладевало ощущение святотатства. Воспоминание о серьезном взгляде майко заставило ее присесть перед деревом в его стеклянной клетке. Мысли разбегались, время текло в ледяной неподвижности. Мне страшно, внезапно подумала она, и из небытия возникла картина. Когда? – спросила она себя, увидев всплывающий в памяти свежий венчик, лежащий рядом с ботаническим атласом с размытыми контурами. Лепестки боярышника мягко колебались, она видела себя записывающей что-то в тетрадь; обстановка от нее ускользала; где-то внутри ее трепетал цветок. Я училась, готовилась к профессии. Она попыталась вспомнить тот момент, потом ее поразила бесполезность этой попытки – как и любой попытки вообще. Тогда картинка сменилась другой, и за разорванной завесой памяти возникло улыбающееся лицо матери. В дрожащем контуре воспоминания мать показалась ей более реальной и настоящей, чем когда-то, и ирония этого воплощения вызвала у нее сухой смешок. Сколько улыбок за тридцать пять лет? – с горечью спросила себя она, и все внезапно вернулось – кухня Паулы, цветок и атлас на столе, стоящая перед ней Мод, сияющая, вышедшая из тени, которая улыбается ей и спрашивает: это боярышник? Сколько лет мне было? – подумала Роза. Двадцать? Наверняка сто. И еще: какой траур тяжелее? По тому, что потерял, или по тому, чего никогда не имел? Потом неожиданно она вспомнила о сосне на вилле Кацура, которая не давала увидеть целостность жизни, и подумала: я не боюсь потерпеть неудачу, я боюсь преуспеть.

6

В Киото есть один почитаемый храм, обделенный красотой знаменитых сокровищ города, но весьма ценимый