Хранитель забытых тайн - Кристи Филипс

Всякий врач в Лондоне прекрасно знает, что венерическое заболевание заразно, но никто не может даже приблизительно сказать, сколько лондонцев ежегодно умирает от сифилиса или от осложнений после гонореи. Родственники умершего зачастую дают производящему осмотр лицу взятку — как правило, это пожилая женщина, специально нанятая приходом для установления причины смерти прихожанина, — и та просто «не видит» симптомов венерического заболевания на теле умершего человека. И в результате списки умерших, каждую неделю публикуемые приходскими клерками Лондона и предоставляемые в ежемесячном докладе его величеству королю, вместе с умершими от простой лихорадки или чахотки нередко содержат имена покойников, смерть которых наступила от странных, а то и вовсе таинственных причин, таких, например, как «тимпания или вздутие живота», «поднятие светов», «черепные пары» и прочее в том же духе.

Учитель отца Анны, доктор Томас Сайденхем, был один из первых врачей, кто прояснил различия между двумя заболеваниями. Сам Чарльз Брискоу старался лечить эти болезни, сообразуясь с удивительными прозрениями доктора Сайденхема, и, следуя своему учителю, зачастую пренебрегал так называемой гуморальной теорией, но больше доверял своим эмпирическим наблюдениям. Оба врача считали, что причина болезни кроется не в диспропорции жидкостей в организме, как трактовала это гуморальная теория, а в некоем факторе, занесенном извне и активизирующемся в организме больного. А нарушение баланса жидкостей есть не более чем еще один, среди прочих, симптом болезни. Такой отход от традиционной теории древнеримского эскулапа Галена считался спорным, зато давал довольно впечатляющие результаты. Служа многие годы врачом при английском дворе, где царили весьма нестрогие нравы, и отвечая, так сказать, на запросы общества, доктор Брискоу разработал свой метод лечения гонореи, а также изобрел специальную сыворотку; и метод, и рецепт сыворотки он хранил в секрете, но и то и другое пользовалось репутацией надежного средства против болезни. И Анна теперь — единственный человек, который хранит этот секрет.

Если бы не расстройство, вызванное бандитским способом, которым Арлингтон решил предложить ей врачебную практику, она, возможно, раньше бы догадалась, почему, когда у него под рукой целый штат придворных врачей, ему вдруг понадобилась именно она. Еще до похищения Анны Арлингтон знал или, по крайней мере, подозревал, от какого недуга страдает Луиза.

Она входит в гостиную и сообщает министру и мадам Северен свой диагноз, но, по всей видимости, их это нисколько не удивляет.

— Значит, все-таки не сифилис? — уточняет мадам Северен.

— Нет, но причины для беспокойства все же остаются, — отвечает Анна — Гонорея сильно запущена, лечить болезнь в такой стадии мне почти не приходилось. Если она останется жива, то, скорей всего, детей больше иметь не будет.

— Если останется жива?

Мадам Северен возмущенно поворачивается к Арлингтону.

— А вы говорили, что у нее есть какое-то тайное средство, самое надежное, — перейдя на французский, бросает она ему.

— Мадам Северен, вы же знаете, что миссис Девлин прекрасно говорит на французском языке.

Голос министра тверд и спокоен, хотя Анна замечает в нем едва слышную нотку раздражения: он терпеть не может, когда с ним разговаривают подобным образом.

— Ее мать — француженка, и во время изгнания короля отец, как и всякий добрый роялист, воспитывал ее во Франции. Прошу вас, будьте сдержанней.

Анна нутром чувствует, что выговор Арлингтона вызывает холодную ярость мадам Северен, но заведующая опочивальней — придворная дама слишком опытная, чтобы открыто выражать недовольство. Но что имеет в виду министр, когда говорит о ее отце: «как и всякий добрый роялист»? Она-то знает, что после реставрации трона отец ее в короле разочаровался, да и многие другие тоже. Что же все-таки произошло между ним и Арлингтоном?

— Вы знаете о тайном средстве вашего отца против этой болезни? — интересуется министр, возвращаясь, к предмету разговора — ведь он, по его же словам, человек занятой и не терпит пустой болтовни.

— Да, знаю, хотя не уверена, поможет ли оно в данном случае. Не думаю, что он когда-нибудь оказывал помощь женщине, которая больна столь серьезно, как мадемуазель де Керуаль, и поэтому гарантировать универсальную эффективность средства не берусь. Могу лишь уверить вас, что сделаю все, что в моих силах.

— Тогда уж будьте так добры, соберите все силы, сколько их у вас там есть, — с угрозой произносит Арлингтон. — Не считая короля, у мадемуазель де Керуаль нет больших друзей, чем мадам Северен и я, и мы хотим, чтобы она прошла первоклассный курс лечения — от этого зависит не только ее собственное благо, но и благо самого короля.

«И ваше тоже», — мысленно добавляет Анна.

— Скорей всего, — продолжает Арлингтон, — факт болезни мадемуазель скрыть не удастся, но мы требуем от вас крайней осторожности: никто не должен знать о природе ее заболевания. Мы пустим слух, что у нее лихорадка и что она не желает подвергать опасности заражения придворных врачей, а вместе с ними и весь двор. И не советую вам распространяться о том, кто был ваш отец. Мы скажем, что вы ее подруга детства, что вы знаете всякие полезные снадобья и явились сюда из сострадания к страждущей. Итак, завтра утром мы ждем вас, — заканчивает он разговор, проводив Анну до дверей покоев Луизы.

Там ее уже ждет слуга, который ведет ее обратно по тенистым дорожкам Уайтхолла, далее через сад; и выводит на улицу, где ждет экипаж — на этот раз сияющая черным лаком, вычурной формы и отделанная золотом личная карета лорда Арлингтона. Лошади с места берут в карьер, и только теперь Анна ощущает благотворное действие макового сиропа. Карета подскакивает на каждой рытвине, на каждом ухабе, ее качает, бросает из стороны в сторону, но она почти ничего не замечает. Боль остается с ней, но она ушла куда-то далеко, притаилась и сжалась.

Она отводит взгляд от окошка и смотрит на слугу Арлингтона, ее непрошеного компаньона. Как его зовут? Ах да, он же представился ей. «Джереми, — сказал он, — Джереми Мейтленд, к вашим услугам». Она уже поняла, что он не из давешних головорезов: юный и стройный, черты лица довольно изящны, правда общую картину нарушает глубокая рубленая рана через всю левую руку. Интересно, где он ее получил. Плохо только, что перевязка сделана неумело: насквозь пропитанный кровью бинт ослаб и разлохматился.

— Вы показывали руку врачу? — спрашивает Анна.

— Эту, что ли? — Он поднимает руку и смотрит на нее, будто видит ее впервые, — A-а, пустяк, просто царапина.