Цена предательства - Андрей Мансуров

– Ничего я не намекаю. Я вам, симпатичный незнакомец, прямо говорю. Что за часок с вами отдала бы и абрикосы… И вообще – всё, что у меня есть с собой, и из халатика выпрыгнула бы быстрее, чем вы выхватываете свой пистолет из кобуры!

А поскольку замерший, словно свинячий студень, Михаил, настолько поразился, что никак не проявлял внешне, что готов «охмуриться», пасть к её ножкам, сражённый наповал прелестями длинных икр и искристо-призывных глаз, и пригласить наконец милую даму домой, та вдруг словно опомнилась, и закусила губу:

– Простите. Простите меня ради Бога! Вы, наверное, женаты. И – примерный муж и отец. Отвратительный пример вашим детям, конечно, ни к чему.

Я… лучше пойду. – блеск в похожих на кошачьи глазах вдруг потух.

Глядя, как трогательно поникли тоненькие плечики, Михаил подумал, что он – свинья. Ведь знает же, что удел фермерши – работа, работа, работа. И ещё – дети. И что мужья таких женщин, и сами вечно занятые каторжной работой с пяти утра до десяти ночи, не слишком балуют жён любовью и лаской. У них на это просто не остаётся ни времени, ни сил. А тут – такая молодая, привлекательная, ножки – вообще – супер, шея – белая и гибкая, словно у павы-лебеди какой… Да и всё остальное – под стать!.. А он…

– Постойте. Никакой я не семьянин. И если вы ещё не передумали… Выпрыгивать из халатика, я с удовольствием показал бы вам свою холостяцкую квартиру.

Девушка обернулась. Боже! На лице её оказался написан столь неприкрытый восторг, что Михаилу пришлось вздохнуть поглубже – так резануло по сердцу! Да она – просто красавица! Что же за сволочь содержит эту «Мисс Мира» в столь суровых условиях, что та готова буквально броситься в объятия первого попавшегося самца?!

Подойдя к обочине он поднял руку. Такси возникло словно по мановению волшебной палочки.

Дома он в первую очередь поставил ведро Милдред в холодильник: он не собирался брать ни его, ни вообще что-либо за свои «услуги». Когда обернулся – разинул рот.

Милдред действительно оказалась уже совершенно раздетой: лишь чуть сдвинула ножки, и прикрывала грудь тонкой белой рукой – словно повторяла жест Венеры на картине Ботичелли…

Михаил почуял, как обжигающая волна желания прошла от паха до самых кончиков ушей – и протянул руку…

Когда они оторвали уста друг от друга, Милдред захотела, чтобы это произошло в ванной комнате – прямо в фаянсовом корыте, что Михаилу заменяло ванну. Ну, раз женщина хочет…

В ванне оно, разумеется, тоже произошло – под обжигающими и тугими струями душа, да так, что у Михаила просто дух захватило от силы бушующих под тонкой атласной кожей партнёрши, страстей.

Потом это произошло и на кровати: и Милдред побывала сверху, и Михаил. И ощущал он только одно – насытиться этой страстью, этим водоворотом физической близости, невозможно! Но пытаться – надо!

Поэтому когда в замке вдруг повернулся ключ, он застыл, словно рождественский пудинг. А у Милдред, похоже, сработал обычный женский рефлекс: Михаил почувствовал, что его плоть зажата! Причём столь сильно, что сделать не удастся ни движения!

Быстро приближающийся цокот каблучков из коридора сказал ему о том, что их обладательница уже успела обнаружить раскиданную по прихожей одежду, и теперь спешит на странные звуки из спальни!

Однако лица вошедшей он не увидел: взвившаяся вдруг словно пантера партнёрша развернула с недюжинной силой его лицо к себе, и впилась в губы столь «сокрушительным» поцелуем, что у него перехватило дыхание!

Когда он смог, наконец, оторваться от Милдред, в проёме двери видна оказалась лишь спина уходящей женщины. Марина!

Михаил узнал бы этот силуэт из миллионов – мечта всей его юности! Соседка, столь недоступная в силу социального происхождения, и с весёлой иронией всегда поглядывавшая на нескладного подростка из касты техников… И вот она уходит.

А он – баран!

Как, КАК, чёрт его раздери, он умудрился забыть, что женат на ней уже два года, и их грудная дочь сейчас просто в интернате?!

И вот получается, что он выбросил одним махом коту под хвост годы ухаживания, учёбы и тяжкой работы, когда завоёвывал сердце и руку своей вожделенной избранницы. А сейчас…

Пренебрёг всем тем, что было между ними, что связывало их долгие годы ожидания, и брака, ради…

Ведра абрикосов?!

Причуды своего похотливого члена?

Душу раздирали когти тигров совести, и сознание заливала Ниагара сожалений! Кошмар! Годы, годы, океан терпения, и гигатонны нервов – псу под хвост. И всё ради…

Он глянул вниз.

Боже!!!

Что это за уродина смотрит сейчас на него с подушки, нагло ухмыляясь?!

Это же…

Да, черти его задери – это ТА САМАЯ СТАРУШКА!!!

Он заорал, забился в попытках освободиться – дикая боль в паху пронзила, как электрический разряд, и…

Он проснулся.

О-о-ох…

Проклятье! Блин! … твою мать! Да что же это такое?!

Он тут же вспомнил – что это такое.

Проклятье. Не соврали, гнусные твари!

Всё, как и обещали. Мерзкое ощущение, словно в душу вылили не ведро – а цистерну помоев!..

Ай да сустары. В изобретательности им точно – не откажешь.

Марина – мечта всей его юности. Но он отлично знал, что она – не для него. А лишь для ровни: ровни из касты инженерного персонала. У которых и зарплаты, и квартиры… Соответствуют Уровню. А ему, как сыну техника, не светило ни-че-го. Даже – учёба в высшем. Нет денег на обучение.

Вот и получилось: в реальной жизни он, в том числе, из-за несчастной первой любви, подался в десантники – всё платят побольше! А во сне…

Во сне, получается, ему сумели внушить, причём – до жути достоверно, что во-первых – всё происходящее – реально…

А во-вторых – что он – сволочь, а не семьянин, наставивший любимой жене развесистые рога. И ладно бы – с призовой «элитной» тёлкой… Нет – со старой уродиной.

И ещё он – отвратительный, безответственный отец, предавший их годовалую дочурку: пухленькую крошку с косичками солнечного цвета, бисеринками четырёх крохотных зубов, и улыбчивым круглым личиком.

И ведь до чего отчётливо и точно все эти образы и воспоминания были засунуты к нему в память – даже на секунду он не усомнился, что оказался в обычной жизни. Как мастерски эти твари воссоздали декорации – его родной город, дома, улицы, даже урны у подъездов. Запахи нагретого асфальта, цветущих акаций и роз на клумбах парка, чириканье скворцов-пересмешников, и звонки трамваев…

С другой стороны – сустары суррогатами и не ограничились бы. Вот уж добросовестно-педантичные мерзавцы. Всё верно: в его памяти порылись основательно.

Чувствуя, что лицо до сих пор красно от жгучего стыда, он потряс головой.