Жертвы Ялты - Николай Толстой

Гости прибыли в 9 часов, за столом царило праздничное оживление. Иден имел возможность вдосталь наговориться со Сталиным, которого от него отделял только переводчик Павлов. Советский лидер был в превосходной форме, в беседе он блистал остроумием и мудростью. Он шутил насчет неугомонных поляков, рассказал длинный анекдот (оставшийся Идену непонятным) о партии крымского вина, захваченного у немцев. Иден чувствовал, что его былое восхищение Сталиным разгорается с новой силой. Впервые он встретил этого необыкновенного человека девять лет назад и сразу почувствовал к нему то необъяснимое уважение, для которого не существует ни классовых, ни национальных, ни идеологических барьеров. Он писал о своей встрече со Сталиным в 1935 году:

«Сталин с первого взгляда произвел на меня неизгладимое впечатление, и мое мнение об его способностях осталось непоколебленным. Его сильная личность обнаруживает себя без всяких стараний с его стороны. У него врожденные хорошие манеры, вероятно, это грузинская черта. И хотя я знал, что это безжалостный человек, я уважал его несомненный ум и даже чувствовал к нему симпатию, которую я не в состоянии объяснить до конца».

Вдруг Сталин помрачнел и, исподлобья поглядывая на Идена, заговорил о другом. Последующий разговор привел Идена в крайнее возбуждение. В телеграмме, посланной им назавтра Орму Сарженту в Лондон, эйфория бьет через край:

«Вчера на обеде в беседе с маршалом Сталиным был затронут вопрос о русских войсках, находящихся у нас в Англии. Маршал сказал, что был бы чрезвычайно признателен, если бы можно было устроить их возвращение в СССР. Я сказал, что мы с радостью сделаем все, чтобы помочь, и что, несмотря на большие трудности с транспортом, мы сейчас рассматриваем возможность их отправки на родину, решая попутно проблемы транспорта и эскорта. Маршал повторил, что был бы очень обязан нам, если бы мы могли организовать для него это дело. Я ответил, что он может в том не сомневаться и что мы сделаем все возможное, чтобы помочь. Со своей стороны я высказал уверенность, что его правительство сделает все, чтобы помочь нашим пленным в Германии, когда и если Красная Армия дойдет до немецких лагерей, где они содержатся. Маршал сказал, что, конечно, это будет сделано, он лично проследит за этим. Он дал мне слово, что о наших людях будет проявлена максимальная забота. Я думаю, что в свете этого разговора было бы крайне неразумно пытаться связывать перевозку русских на родину с вопросом о наших пленных. Мы должны все обеспечить, и когда мы окончательно сообщим русским о мерах, которые мы можем предпринять, нам следует напомнить им о том, что сказал мне маршал Сталин насчет отношения к нашим людям».

Вот так, в мгновение ока, во время обеда, был решен вопрос о русских военнопленных. Государственные мужи смеялись, пили и болтали за праздничным столом до самого рассвета. Когда на другой день Иден, усталый, но счастливый, поднялся с кровати, время близилось к полудню. Вечером он отправил приведенную выше восторженную телеграмму сэру Сарженту. Она случайно пересеклась со встречной телеграммой от Саржента, который, словно неким телепатическим образом предугадав точку зрения Идена, рекомендовал отказаться от каких бы то ни было условий «из тактических соображений — чтобы разрядить враждебную атмосферу».

Постоянный заместитель министра сэр Александр Кадоган писал, что вся неловкая ситуация «была снята в высшей степени удовлетворительным заверением, которое мой министр получил от маршала Сталина». Английский Комитет начальников штабов получил приказ приступить к созданию условий для скорейшей репатриации русских пленных, и через четыре дня Кадогану сообщили, что к 23 октября будут готовы два военных транспортных судна.

Иден был убежден, что сталинские заверения исключают какие бы то ни было условия с английской стороны. Он отказался и от мысли ответить на обвинения, выдвинутые в «грубой записке» Гусева, поскольку это может «вновь привести к спорам». Сотрудник военного министерства Бовендшен так сформулировал новую позицию англичан:

а) Репатриация продолжается.

б) Никаких грубых записок посольству.

в) Никаких распоряжений насчет «Акта» (о союзных вооруженных силах), пока нас не попросит МИД.

16 октября, в 4.30, Иден, встретившись в Кремле с Молотовым, заявил, что англичанами обеспечены условия для репатриации первых 11 тысяч советских граждан; остальные будут доставлены в СССР при первой же возможности. Молотов выразил свою благодарность и тут же перешел к пункту, который очень беспокоил советских руководителей.

Считает ли правительство его величества, что все советские граждане без исключения должны быть возвращены в Россию как можно скорее?

Иден ответил, что да и что для этого выделены корабли.

Молотов сказал, что для него это принципиальный вопрос. Пока что он не получил ответа от английского правительства.

Иден ответил, что у него нет никаких сомнений на этот счет…

Молотов сказал, что очень признателен, но речь идет о правах советского правительства и советских граждан, а вовсе не о транспорте. Согласно ли английское правительство, что вопрос о возвращении советского гражданина в СССР не может решаться исключительно на основании желания либо нежелания индивидуума? Некоторые советские граждане могут не захотеть вернуться, потому что они помогали немцам, но советское правительство требует права возвращения для всех своих граждан.

Иден сказал, что он не возражает. Английское правительство хочет видеть всех этих людей под опекой советской администрации.

Молотов высказал предположение, что советские власти сами должны решать судьбу своих граждан.

Иден согласился, что… до возвращения на родину русские, находящиеся на территории Англии, должны находиться под опекой советских властей в рамках английского закона.

Молотов закрыл дискуссию в обычной советской манере, выдвинул явно наобум нелепое обвинение в плохих условиях в одном из английских лагерей. Впрочем, обвинение это, против обыкновения, было высказано как-то нерешительно — словно Молотов понимал, что все равно Идену больше уже нечего уступать.

Иден телеграфировал в Лондон о новых успехах. До завершения визита в Москву, известного под кодовым названием «Толстой», Черчилль обменялся со Сталиным несколькими шутливыми фразами.

Премьер-министр сказал:

«Что касается еды, то Англия, по просьбе маршала Сталина, обеспечила отправку в СССР 45 тысяч тонн солонины. Мы, кроме того, отправляем в СССР 11 тысяч бывших советских военнопленных, чтобы было кому эту солонину есть».

Маршал Сталин сказал, что

«очень многих военнопленных заставили воевать за Германию, тогда как остальные пошли на это по доброй воле».

Премьер-министр заметил, что нам очень трудно разделить эти две категории. Поскольку они сдались нам, мы имеем право ходатайствовать за них, и он выразил надежду, что все они будут отосланы в СССР.

В тот самый момент, когда происходила эта странная беседа, несчастной английской делегации была вручена советская нота. В ней содержалась еще одна яростная атака на обращение англичан с советскими пленными, повторялись все прежние обвинения Гусева и добавлялись новые. Должно быть, английская делегация вела себя слишком почтительно и советское правительство заподозрило, что англичане задумали какую-нибудь каверзу.

Глава 4

Англо-американское соглашение в Ялте

Уинстон Черчилль, тогда еще только вступавший на политическое поприще, 6 марта 1931 года призвал почтенное собрание в Ройял-Альберт-Холле «протестовать против жестокостей в советских лагерях и требовать запрета на ввоз в Англию изделий из СССР, изготовленных заключенными». Его речь была опубликована на следующий день в «Таймс». Рассказав об ужасах лесоповала в советских лагерях, он добавил:

«Царящие здесь условия сравнимы лишь с рабством. Советское правительство всей своей мощью обрушивается на политических оппонентов, тысячами ссылая их в эти страшные места заключения… Если мы сегодня обнаружили, что наше правительство прощает эти гнусности в России, поглаживая по спине зверя, выпустившего когти (оживление в зале), — если сегодня мы обнаружили такую ситуацию и одновременно с этим увидели некоторый застой в нашей жизни, то это потому, что мы на какой-то момент — признаем это честно — поддались слабости и смятению… Голосуя за предложенную резолюцию, присутствующие выразят свой решительный протест против системы наказания и принудительного труда в России, которой, по словам Гладстона, «вряд ли сыщется ровня в темном, грустном перечне человеческих преступлений».

С тех пор прошло четырнадцать лет. Сталинские чистки и экономическая политика довели население исправительно-трудовых лагерей до 15–20 миллионов. (Когда Черчилль выступал в Альберт-Холле, эта цифра не превышала двух миллионов.) Условия в лагерях ухудшились, и огромный контингент рабской силы, управляемый властями ГУЛага, стал одним из главных — а может, и главнейшим — фактором советской экономики.