Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

Слезы градом катились из ее глаз.

— Я никогда не откажусь помочь женщине, которая находится в опасности, — сказал Жюно, вставая и с выражением наполовину серьезным, наполовину насмешливым. — Но позвольте мне сказать, что вы не в таком положении.

— Ах! — продолжала она, не слушая его и не переставая плакать. — Все эти размышления не пришли бы вам в голову, будь мы в Марселе!.. Вы не стали бы с таким спокойствием смотреть, как я отправляюсь на съедение, чего можно ожидать в земле, наполненной дикими людьми и свирепыми зверями!.. А я еще говорила Лоретте о вашей привязанности ко мне!..

Тут уж и мне нельзя было удержаться от смеха. Это явное обращение к мужу при его жене, чтобы он покорился; это желание без любви и даже без всякой прихоти, потому что за пять минут до моего приезда она не думала ни обо мне, ни о Жюно, все это показалось мне так уморительно, что я громко рассмеялась. Однако эта сцена начинала утомлять.

— Полноте, будьте рассудительнее! — сказал Жюно прелестной неудачнице властным тоном старого друга. — Не плачьте! От слез пухнут глаза, бледнеют щеки и самая хорошенькая женщина делается почти безобразной. Вы так прекрасны!.. И к чему вы ждете какого-нибудь несчастья?.. Если б и не был вашим защитником храбрый и добрый муж ваш, то один взгляд этих глаз смягчит Кристофа, Туссен-Лувертюра и всю их армию черных обезьян.

Она поглядела на него с изумлением:

— Как? Разве у них солдатами обезьяны?..

— Я сказал не совсем так, — отвечал Жюно. — Но посмотрите на это лицо и отыщите что-нибудь человеческое в его физиономии.

Он указал ей на английский эстамп, изображавший Туссен-Лувертюра в парадном его костюме и треугольной шляпе с султаном; под шляпою было лицо, по-видимому, принадлежавшее человеку; но этот приплюснутый нос, маленькие, свирепые, злые глазки, эта толстая нижняя губа, словом, все лицо представляло совершенное сходство с генералом Жако[126].

Ветер подул с другой стороны, и буря прекратилась, как только Жюно заговорил о Туссен-Лувертюре и о его шляпе с султаном.

— Стало быть, в Капе имеются султаны и перья? — спросила госпожа Леклерк. Она опять забыла свой страх, змей и все остальное. Муж мой поспешил воспользоваться этой минутой, сделал мне знак проститься, и мы уехали.

Несколько минут не прерывался наш безумный смех. Оба мы тогда были очень молоды; да если б были и гораздо старше, то не могли бы не смеяться над внезапным намерением прихотливой красавицы увезти с собою меня за две тысячи лье от Парижа, как будто дело шло о приглашении провести неделю в загородном доме.

— Так, стало быть, она все еще любит тебя? — спросила я Жюно.

— Она? Во-первых, она никогда не любила меня; да если бы и трогала ее та страсть, которую чувствовал я в двадцать четыре года, имея пылкую душу и горячую голову, то прошло так много времени, что она решительно забыла это и, могу сказать, хорошо сделала. Ну как ты не видишь в этом одной из сторон ее характера? Ты приехала к ней в такую минуту, когда ее мучил нервический недуг, вполне обыкновенный у таких женщин, как она. Он усилился при взгляде на тебя, но совершенно безотчетно и просто потому, что ты напомнила ей веселые дни. Она тотчас вспомнила, как в Марселе я был влюблен в нее как дурак, почтенная госпожа Летиция желала назвать меня своим сыном, а Первый консул, всегда предусмотрительный и осторожный, повторял: «Ни у тебя, ни у нее ничего нет!» Я в безумии своем говорил: «Генерал! Вспомните Паоло и Виргинию! Что вышло, когда предпочли богатство счастью?» Но Первый консул никогда не знал сентиментальности и, пожимая плечами, отвечал все тем же: «Ни у тебя, ни у нее нет ничего».

— И ты думаешь, что она стала бы говорить с братом, если б ты не приехал?

— Без всякого сомнения, потому что, повторяю тебе, Полина совершенно прямодушна, она вполне убеждена, что все, придуманное в ее хорошенькой головке, должно принести нам особенную пользу, и просила бы у своего брата, как милости для меня, чтобы я был причислен к армии ее мужа. Повторяю, хотя она существо пленительной красоты и даже доброе, потому что в душе ее нет ни капли желчи, но из этого может выйти история медведя, который разбил голову своему другу. Надобно предупредить такое благодеяние.

В тот же день Жюно рассказал Первому консулу все, что происходило между госпожою Леклерк и мной; разумеется, скрыв слишком резкие детали. Но Первый консул так хорошо знал свою сестру, что сразу все понял. Через день он сказал Жюно, улыбаясь:

— А ты хочешь-таки отправиться в Сан-Доминго?

Жюно отвечал только поклоном и улыбкой.

— Мне жаль, но я не могу отпустить тебя теперь: ты мне нужен здесь. Я сказал это генералу Леклерку, хоть он и старался убедить меня, что ты будешь полезнее мне в Капе, нежели в Париже.

Когда я снова увиделась с Полиной, она и не помнила ничего из этого дела, кроме мадрасских тканей…

Я описала это небольшое происшествие между госпожою Леклерк и мной как необходимое для ее портрета. Лицо, столь замечательное среди окружавших Наполеона, должно быть представлено во всех его выражениях, со всеми чертами, которые могут усилить сходство. Не имею нужды скрывать всю оригинальность, которой отличалась госпожа Леклерк. Однако в ней не заметили бы вы никакой обдуманной злости, никакого черного помышления; она даже была обязательна, когда обязательность не стоила ей труда. Она была ветрена, легкомысленна, забывчива, но все с такой приятностью, что этого не могут постигнуть те, кто не видал ее вблизи; напротив, это понятно всякому, кто знал ее хорошо. Например, она совсем не была простодушна, и между тем каждый день случалось ей говорить и делать то, чего не выдумал бы ни один ребенок. Все это смешивалось с важными отношениями и делами, от которых иногда зависели жизнь и благосостояние человека, и, если б вы сказали ей, что она виновата, если б объяснили ей, какие последствия могут выйти из этого, она отвечала бы так же, как отвечала Жюно, когда он говорил ей о моей беременности: «Странно!.. Я об этом и не подумала!»

Наконец в декабре 1801 года эскадра отплыла. Нельзя исчислить, сколько повезла с собою госпожа Леклерк платьев, шляпок, чепчиков и безделиц всякого рода. Тридцать четыре линейных корабля, двадцать два фрегата и множество военных судов следовали за кораблем, который вез