Мир без конца - Кен Фоллетт

Люди заворчали. Трое встали и в знак протеста двинулись к выходу. Раздался голос:

— Перестань, Элфрик.

Но тот уперся:

— Кроме всего прочего, речь идет о женщине, обвиненной в колдовстве и приговоренной к смерти!

Теперь встали все. Кто-то подошел к двери.

— Вернитесь! — крикнул олдермен. — Я еще не закрыл собрание!

Никто не обратил на него внимания. Керис тоже двинулась к выходу. Пропустив вперед епископа и архидьякона, она, последней выходя из зала, обернулась на Элфрика. Тот сидел на председательском месте, возле него никого не осталось. Монахиня переступила порог.

64

Прошло двенадцать лет с тех пор, как Годвин и Филемон ездили в обитель Святого Иоанна-в-Лесу. Аббат помнил, какое впечатление на него произвели ухоженные поля, исправные заборы, чистые сточные канавы и аккуратные яблоневые аллеи. И сегодня здесь ничего не изменилось. Не изменился, очевидно, и Савл Белая Голова.

Братия пересекла замерзшие поля, возделываемые в шахматном порядке. Когда монахи приблизились к монастырским строениям, настоятель все-таки отметил изменения. Двенадцать лет назад маленькую каменную церковь с крытой аркадой и дормиторием окружали небольшие деревянные строения: кухня, конюшня, коровник, пекарня. Теперь эти непрочные постройки исчезли и к церкви добавился гармонирующий с ней каменный ансамбль.

— Здесь надежнее, чем было раньше, — заметил Годвин.

— Это, наверно, из-за грабежей, которые учиняют солдаты, возвращающиеся с французской войны, — предположил Филемон.

Аббат нахмурился:

— Я не помню, чтобы они просили моего разрешения на перестройку.

— Не просили.

— Хм-м.

Но увы, он не в том положении, чтобы устраивать выволочки. Савл, конечно, не поставил монастырское руководство в известность о запланированной перестройке, но Годвин сам пренебрег своим долгом. Кроме того, его устраивало, что обитель надежно защищена.

Двухдневное путешествие несколько успокоило аббата. Смерть матери полностью выбила его из колеи. Все время в Кингсбридже он только и думал о смерти. Как у него еще хватило сил провести заседание капитула и организовать бегство? Несмотря на все красноречие, кое-кто из монахов не хотел уходить. Но они давали обет послушания, и сознание долга возобладало. И все-таки настоятель не чувствовал уверенности до тех пор, пока братия с горящими факелами не пересекла двойной мост и не исчезла в ночи. Однако аббату было очень тяжело. Он все время, по всем вопросам хотел просить совета у Петрониллы, затем вспоминал, что уже никогда не сможет этого сделать, и ужас комком желчи вставал в горле.

Да, бежал от чумы — но это нужно было сделать три месяца назад, когда умер Марк Ткач. Не поздно ли? Глава братии старался подавить страх. Он почувствует себя в безопасности, только отгородившись от всего мира. Беглец вернулся мыслями к настоящему. На полях в это время года никого не было, но на пятачке утоптанной земли перед монастырем работали несколько монахов: один подковывал лошадь, другой чинил плуг, кто-то поднимал рычаг пресса, где давили яблоки для будущего сидра.

Братья прервали занятия и удивленно уставились на приближающихся гостей — двадцать монахов и человек пять послушников с четырьмя повозками и десятком ломовых лошадей. Годвин взял всех, кроме служек. Вперед вышел человек, работавший на прессе. Настоятель узнал Савла Белую Голову. Они изредка виделись, Савл раз в год приезжал в Кингсбридж, но сегодня Годвин впервые заметил в его светло-пепельных волосах седину.

Двадцать лет назад, когда они вместе учились в Оксфорде, Савл был блестящим студентом, быстро схватывал, умел вести диспуты, отличался от остальных и набожностью. Белая Голова легко мог стать аббатом Кингсбриджа, если бы меньше заботился о духовном и думал о своей карьере, а не предоставлял все Богу. Однако он вовсе не простак и обладает упорной честностью, которой настоятель монастыря несколько побаивался. Примет ли он аббата или станет возражать? И вновь беглец перепугался и приложил все усилия, чтобы сохранить спокойствие. Он внимательно всматривался в настоятеля обители Святого Иоанна. Тот явно удивился и не очень-то обрадовался. Лицо его выражало старательное и вежливое «добро пожаловать», но без улыбки. Может быть, догадался, что его обвели вокруг пальца перед выборами аббата?

— Добрый день, отец-настоятель, — поздоровался Савл, подходя к гостям. — Какое неожиданное благословение.

Значит, Белая Голова по крайней мере не собирается протестовать открыто, несомненно, полагая, что это противоречит долгу послушания. Годвину стало легче, Он ответил:

— Да благословит тебя Бог, сын мой. Как долго я вас не навещал.

Савл посмотрел на монахов, лошадей, груженные припасами телеги:

— Кажется, это не просто визит.

Белая Голова не предложил беглецу помочь сойти с лошади, словно требуя прежде объяснений. Смехотворно: здешний настоятель не имеет никакого права не впустить аббата Кингсбриджа. Но Годвин все-таки счел нужным спросить:

— Ты слышал о чуме?

— Слухи доходили. У нас здесь гости бывают редко.

Это хорошо. Годвина и привлекло сюда малое число посетителей.

— От нее умерли сотни жителей Кингсбриджа. Я боюсь, эпидемия просто сметет аббатство, поэтому и привел монахов сюда. Судя по всему, только здесь можно быть уверенными, что выживем.

— Добро пожаловать, разумеется, что бы ни послужило причиной вашего приезда.

— Само собой, — сухо ответил глава монастырской братии.

Он злился из-за того, что пришлось оправдываться. Савл задумался:

— Даже не знаю, где всех разместить…

— Я решу этот вопрос. — К Годвину вернулись начальственные повадки. — Пока готовят ужин, покажи мне обитель.

Спешился сам и прошел в ворота. Белой Голове пришлось следовать за ним. Обитель вылизана, никаких излишеств, все свидетельствовало о том, насколько серьезно Савл воспринимал монашеский обет нестяжания. Но сегодня аббата больше интересовал вопрос, как надежно она защищена от непрошеных гостей. По счастью, благодаря внимательному отношению главы здешней братии к порядку, в обители имелось всего три входа: в церкви, на кухне и на конюшне — мощные двери на крепких засовах. В небольшом дормитории помещалось девять-десять человек, не больше. Настоятель отдельной комнаты не имел. Еще около тридцати человек можно было разместить лишь в церкви.

Годвин сначала решил расположиться в дормитории, однако здесь оказалось негде спрятать соборную утварь, а он не хотел с ней расставаться. Но в церкви, по счастью, обнаружил небольшую запиравшуюся боковую капеллу, которую и взял себе. Остальные кингсбриджские монахи рассыпали солому на утоптанном земляном полу нефа и устроились как могли. Съестные припасы и вино отправили на кухню и в подвал, а утварь Филемон принес в капеллу-комнату Годвину. Помощник уже побеседовал с местными монахами.

— У Савла здесь свои порядки, — доложил он. — Он требует безусловного послушания Богу и правилу святого Бенедикта, но сам себя на пьедестал не ставит. Спит вместе со всеми, ест то же, что и остальные, вообще не имеет никаких привилегий. Излишне говорить, что его за это любят. Но есть один монах, которого все время наказывают, — брат Джонкил.

— Я его помню. — В бытность Джонкила послушником в Кингсбридже он вечно получал выговоры за опоздания, лень и жадность. Не имея собственной воли, Джонкил, вероятно, пришел в монастырь, чтобы хоть кто-то его ограничивал, чего сам он сделать не мог. — Этот вряд ли окажется нам полезен.

— Есть малая вероятность, что нарушитель порядка может внести раздор, — заметил Филемон. — Но у него нет авторитета. За ним никто не пойдет.

— Ну хоть какие-нибудь жалобы на Савла? — со слабой надеждой спросил Годвин.

— Ничего не слышал.

— Хм-м.

Савл честен, как всегда. Беглец расстроился, но не очень удивился. На вечерне бросались в глаза торжественный настрой и дисциплинированность монахов обители. Много лет подряд настоятель Кингсбриджа отправлял сюда трудных братьев: бунтарей, душевнобольных, сомневающихся в церковном учении, интересующихся ересями. Белая Голова никогда не жаловался, никогда не посылал строптивцев обратно. Похоже, ему удавалось превращать таких людей в образцовых иноков.

После службы Годвин велел почти всем братьям Кингсбриджа, кроме Филемона и двух сильных молодых монахов, идти в трапезную на ужин. Когда они остались одни, поставил Филемона у дверей в аркаду, а братьям приказал сдвинуть резной деревянный алтарь и вырыть под ним яму. Когда все было готово и настоятель вынес из своей капеллы уже упакованную утварь, появился Савл. Филемон остановил его:

— Лорд аббат желает побыть один.

Послышался голос Савла:

— Тогда он может сказать мне об этом сам.