Конспект - Павел Огурцов

С птичкой получается не так страшно, как я опасался: начал строить чуть ли не каждый дом, незаметно перешел на рисование, дело пошло куда веселее, на душе полегчало и улучшилось настроение. И у Марийки с проектами благополучно. Успеваем вполне.

Соседка с семьей куда-то уехала на майские праздники, просила присматривать за ее квартирой и охотно согласилась с предложением Лизы, чтобы мы с Марийкой в ней пожили. Мы, конечно, с удовольствием: на всем готовом у Лизы. На моей памяти самый холодный май был в 41-м году, на праздники топили печи, и мы, чтобы не мерзнуть, тоже протопили. 5-го, в день рождения Клавы, с Марийкой поехали к Резниковым и застали там Горика с его Лизой. Подробностей этого дня я не помню, но сохранилась на память подаренная фотография молодых.

Июнь тоже прохладный, хорошего летнего тепла, — не говорю о жаре, — еще не было. Приходят незнакомые архитекторы рецензировать наши проекты. Мой рецензент, как я и опасался, говорит об отсутствии силуэта в проекте Крюкова. Это сильный удар. Я знакомлю его с заданием на проектирование, и он что-то добавляет в свои записи.

Уже вывешено расписание защиты проектов. Дату защиты моих не помню, но она приходится на начало июля, Марийкина — на несколько дней позже, времени у нас достаточно, и мы работаем спокойно. Рецензент познакомил меня с заключениями. Он отметил достоинства генерального плана Крюкова и его основной недостаток — невыразительный силуэт города, но указал, что это не вина автора — недостаток предопределен заданием. По проекту кинотеатра — всего лишь два-три незначительных замечания. Я еще раз просмотрел проекты Крюкова у своих товарищей — силуэтов ни у кого, да их и не могло быть. Вернулся за свой стол и услышал от Солодкого:

— Заключение я читал. Вы не беспокойтесь — все благополучно.

Новый директор института Шейко назначен наркомом коммунального хозяйства, его обязанности исполняет декан факультета. Из Киева приехал председатель государственной комиссии. Какая приятная новость: он заведовал у нас кафедрой и хорошо всех нас знает!

22.

Хмурый, очень хмурый Моня Дегуль. Спросил у Толи — как дела у Мони с проектом.

— А ты не видел? Музей неплохой, лучше чем у Короблина. Кстати, не знаешь что с Короблиным случилось? Был такой компанейский парень. Теперь замкнулся, даже курит в одиночестве.

— Не знаю, Толя. Он и от меня уже пару лет как замкнулся, вроде бы сторонится. Что ж набиваться?

В коридоре спрашиваю Моню:

— Что-нибудь случилось?

Моня смотрит в пол и молчит. Зная его манеру не слышать вопроса, поворачиваюсь уходить, но он берет меня за локоть.

— Тебе я скажу, только не здесь. Пойдем куда-нибудь.

Находим укромное место — люди здесь редко проходят.

— Я тебе доверяю, ты же знаешь, — говорит Моня, — И все-таки: дай слово, что никому не скажешь.

— Честное слово — никому не скажу.

Моня молчит. Колеблется? Собирается с духом?

— Забрали отца, — наконец, говорит он и замолкает.

— Господи, да что же это? — вырывается у меня. — Ой, извини за дурацкий вопрос.

— Он не мог понять кому и для чего все это надо... Ну, ты знаешь о чем я говорю. Не понимает никто, — я так думаю, — кроме тех, кто слепо верит и ни о чем не задумывается, но все молчат, а отец позволял себе то какой-нибудь наивный вопрос, то неосторожное слово, не осуждения, а так — недоумения. А работал он на людях — он же закройщик. Ну, и вот...

— Моня помолчал. — Теперь такое дело: как член партии, я обязан о случившемся сообщить.

А я не сообщил: от отца я не откажусь и клеймить его не стану. И выходит — сообщу я или нет, все равно исключат. Черт с ней, с такой партией! Не в этом дело. Я надеюсь — пока здесь узнают, успею получить диплом и постараюсь уехать куда-нибудь подальше, может и удастся уцелеть. — Он опять помолчал. — Знаешь, я рад нашему знакомству.

— И я рад. Надеюсь, еще увидимся на этом свете.

— И при лучших обстоятельствах. Мы взглянули друг на друга, вдруг обнялись и тихо покачивались.

— Братцы, что это вы? — раздался голос Сени Рубеля.

— Да вот, — ответил Моня, отталкивая меня, — вздумал со мной бороться.

— Петька? Такой храбрый? А со мной не хочешь?

В другой раз. Сеня ушел, оглядываясь и улыбаясь. Пошли и мы по своим местам. Холодом полоснуло по душе: вот так любого, ни за что, ни про что... И не видно этому конца.

Начинается защита. За длинным столом — государственная комиссия, лица в большинстве незнакомые. Процедура известна: доклад автора с указкой в руке, председатель читает заключение рецензента, автор отвечает на вопросы, обсуждение проекта, положительного характера — с места, критические замечания — и с места, и с указкой в руке, потом замена выставленного проекта новым и его защита. После нескольких проектов — перерыв, затем председатель объявляет результаты защиты, и снова — та же процедура. Который год с выпускниками защищают проекты два-три человека, по разным причинам не смогшие их выполнить или закончить в прошлом году. Редкий случай, когда не допускают к защите проект из-за его низкого качества. На нашем курсе незаконченных или недопущенных проектов не было. Кажется никто не назовет случай, чтобы допущенный к защите проект завалили, а все волнуются, иные — так сильно, что на них больно смотреть. Помню только один случай, когда защищавший проект театра Миша Ткачук, — мой соученик по первому пребыванию в институте, — был, а может быть казался, совершенно спокойным, невозмутимым и даже флегматичным. Его проект был подан блестяще, а в интерьере на балконе стояли в одиночку и группами, иные облокотясь на перила, наши преподаватели. Один из них задал вопрос:

— А почему это вы всех нас загнали на балкон?

— А я, как автор проекта, достал вам контрамарки на свободные места, — последовал ответ, и присутствующие, включая комиссию и ее председателя, захохотали.

Мои наблюдения отрывочны — я редко бывал на защитах: кончаешь курсовой или сдаешь экзамен. И на этот раз мы с Марийкой вместе с большинством наших товарищей после защиты первого проекта ушли заканчивать свои.

На другой день защищавшему проект Павлику Павлюченко до сих пор молчавший член комиссии, — его не знают ни студенты, ни преподаватели, — задал вопрос:

— Что такое социалистический реализм в архитектуре?

Павлик молчит. Член комиссии говорит:

— Архитектура — это искусство, а советское искусство должно отвечать требованиям социалистического реализма. Прошу ответить на мой вопрос.

Павлик вытирает со лба пот и, наконец, выдавливает из себя:

— Не берусь сформулировать ответ.