Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

он, несмотря на то что первоначально собирался посетить герцога в Веймаре и вскоре вернуться домой, навсегда привязался к новому месту и к августейшей семье. «Веймарский двор муз» Анны Амалии, где в те годы задавал тон Виланд, сразу же пришелся Гёте по душе. Вдохновленная идеями французских просветителей, Анна Амалия стремилась объединить дворянское и бюргерское сословия под эгидой эстетического воспитания и научного просвещения и на протяжении долгого времени, в том числе благодаря своему несомненному личному обаянию, оставалась духовным центром этого кружка – сначала в Тифурте, а затем в Виттумспале и в замке Эттерсбург, служившем ей летней резиденцией. Когда-то именно в кружке Анны Амалии впервые инсценировали «Ифигению» и другие малые пьесы Гёте. Здесь он в первые годы свой жизни в Веймаре нашел благожелательную аудиторию для своего творчества, в то время как широкая общественность практически ничего о нем не слышала. Не на книжном рынке, а в рукописном «Тифуртском журнале», который время от времени редактировала сама Анна Амалия, впервые появились некоторые стихотворения Гёте этого периода. Помимо литературы, их связывало и многое другое. Гёте заразил Анну Амалию своей тоской по Италии, и вот уже она отправляется вслед за ним на юг. В 1790 году он едет за ней в Венецию и сопровождает ее на обратном пути в Веймар. Ей он читает свои «Римские элегии» – впрочем, по понятным причинам, не все. Томик избранных «Венецианских эпиграмм» он сопровождает стихотворным посвящением:

Кому подарю эту книжку? Той, что мне подарила ее!

Княгине, взрастившей Италию для нас на немецкой земле[1453].

Гёте щедро расточает похвалу – в тот период, когда он писал это посвящение, он был очень благодарен герцогине за письма Винкельмана, которые она ему передала и которые он мог опубликовать в своей книге о нем. В ней Гёте еще раз выражает свою благодарность герцогине-матери, положившей начало «блистательной эпохе»[1454].

В конфликтах со спесивой, консервативной веймарской аристократией Анна Амалия неизменно принимала сторону Гёте. Их дружба в первые веймарские годы была настолько тесной, что порождала слухи о любовной связи и заставляла ревновать Шарлотту фон Штейн. В небольшой комедии «Палеофрон и Неоторпа», написанной в 1800 году к торжествам по случаю дня рождения Анны Амалии, ей посвящены строки: «Она скрепила наш городской союз»[1455].

Для Гёте Анна Амалия была добрым духом целой эпохи в его жизни. Ее смерть усилила его меланхолию и ощущение того, что времена меняются. После октября 1806 года действительно многое изменилось – в политике, в обществе, в соотношении международных сил. Знакомое и привычное исчезает, появляется новое, незнакомое. «Отличие от прежних времен, – пишет он несколько недель спустя после смерти Анны Амалии Шарлотте фон Штейн, – слишком разительное, старое ушло в прошлое, а новое еще не устоялось»[1456]. В своей речи, посвященной памяти Анны Амалии и прочитанной во время церковной службы во всех церквях герцогства, Гёте дает понять, что герцогиня-мать не вынесла смены времен, ее «сердце» не «выдержало натиска земных сил»[1457].

В следующем году, 13 сентября 1808 года, умерла мать Гёте. Он узнал об этом 17 сентября, когда вернулся с лечения в Карлсбаде. В дневниковой записи за этот день нет ни слова о смерти матери. В близком окружении Гёте его нежелание говорить об этом вызывает недоумение. В письмах он тоже обходит эту тему стороной. «Смерть моей дорогой матери сильно омрачила мое возвращение в Веймар»[1458], – лаконично сообщает он Сильвии фон Цигезар, а в письме одному из своих франкфуртских знакомых он пишет лишь, что «в ее преклонном возрасте уже были все основания опасаться, что конец близок»[1459].

В «Поэзии и правде» Гёте неизменно называет своего отца «отцом», а мать – «моей матерью». Об отце он говорит уважительно, но то и дело критикует его, в частности, за педантизм и упрямство. О матери Гёте вспоминает исключительно с любовью и нежностью. При всем при том он очень редко навещал ее, всего четыре раза после своего отъезда – в 1779 году по пути в Швейцарию, в 1792 и 1793 годах, когда сопровождал герцога во время его французских походов, и в последний раз в 1797 году во время своего третьего путешествия в Швейцарию. Мать никак не выказывала своего разочарования или недовольства по этому поводу. Она часто писала ему, и Гёте был так очарован ее живыми, образными письмами, что давал их читать друзьям и знакомым или сам зачитывал их вслух. Однажды он переслал Шарлотте фон Штейн письмо своей матери с комментарием: «С утренним приветом посылаю моей самой дорогой письмо моей матери, чтобы и она насладилась сияющей в ней жизнью»[1460]. Он писал реже, но зато подробнее. В письмах к матери можно обнаружить примечательные самоописания, как, например, уже процитированное выше высказывание о «широте и подвижности»[1461] его натуры. Он намерен остаться в Веймаре, пишет Гёте в том же письме, и пребывает в хорошем расположении духа, ибо находится здесь «добровольно», зная, что в любой момент может уехать, «и я снова обрету у вас все приятности жизни и покой»[1462]. Это было в 1781 году. Мать была бы рада, если бы он вернулся, но ни тогда, ни впоследствии она не докучала ему своими желаниями и просьбами. Она бы тоже хотела приехать к нему в Веймар, хотя и не любила путешествовать, но сын не приглашал ее, лишь однажды предложив ей убежище во время военных действий во Франкфурте, однако тогда у нее так и не появилось необходимости воспользоваться его предложением.

В Веймаре, где мать Гёте знали по ее письмам, она пользовалась огромным уважением. Анна Амалия первой написала ей письмо, они подружились и долгое время переписывались, что наполняло Гёте гордостью. Время от времени герцог и Анна Амалия навещали мать Гёте во Франкфурте. Та охотно принимала гостей, пока не покинула дом на Хиршграбен. Друзей и знакомых Гёте она встречала с неизменным радушием и гостеприимством. Однако приглашать ее в Веймар на время или тем более навсегда Гёте опасался. Он был уверен, что пересадка на новую почву лишит ее жизненных сил. С этим обоснованием он со спокойной совестью продолжал держать мать на расстоянии.

О своей связи с Кристианой и о рождении сына он сообщил матери не сразу – она узнала об этом от третьих лиц, но не затаила обиду на сына, и если Кристиану в переписке с Гёте она называла его «сокровищем в