Гёте. Жизнь как произведение искусства - Рюдигер Сафрански

А. Гофман. Его отец рано умер, и воспитанием занялась психически неуравновешенная мать, убежденная в том, что ее высокообразованному сыну суждено стать новым Иисусом Христом. Гофман впоследствии рассказывал о душераздирающих криках соседки сверху, считавшей себя Богоматерью. К тому моменту, когда в 1808 году неустроенная бродяжья жизнь забрасывает Вернера в Веймар, он уже широко известен как автор-драматург. Его «Мартин Лютер, или Освящение силы» в постановке Августа Вильгельма Иффланда в Берлине имел оглушительный успех и оставался в репертуаре театра на протяжении нескольких недель. Протестантский Берлин не мог наглядеться на Лютера – святого, воина и любимца женщин в одном лице. «Все это оставляет омерзительно-религиозное послевкусие», – сообщал о постановке Цельтер. Успех вскружил Вернеру голову, и когда умер Шиллер, он сразу же возомнил себя его преемником. Будучи знаменитым театральным автором, Вернер мог рассчитывать на еще больший успех у горничных и графинь. Свою третью жену, красавицу-полячку, он уступил одному берлинскому тайному советнику, и тот в благодарность выхлопотал для него место в Потсдамском министерстве. На государственной службе Вернер продержался недолго и переехал в Веймар, где стал частым гостем в доме Гёте. На день рождения герцогини 30 января 1808 года в театре давали пьесу Вернера «Ванда, королева сарматов» – экзотическую любовную историю амазонки, одержавшей победу в войне против царя, которого она любит, но в финале убивает. Гёте, вероятно, ощущал себя в плотном кольце неистовых амазонок, так как незадолго до этого получил от некого Генриха фон Клейста рукопись с несколькими сценами из драмы под названием «Пентезилея», подносимой, по словам автора, «на коленях моего сердца». Пентезилея относилась к тому же типу эксцентричных женщин, который Гёте терпеть не мог. 1 февраля 1808 года, через два дня после премьеры по пьесе Вернера, Гёте пишет Клейсту: «Пентезилея остается мне чуждой. Она принадлежит к столь странной породе и действует в столь несродной мне области, что потребуется еще немало времени, чтобы освоиться и с тем и с другим»[1438]. Экзальтированность и абсолютизм эмоций в «Пентезилее» отталкивали Гёте – более умеренную пьесу того же автора, «Разбитый кувшин», он одобрил к постановке в своем театре, но неудачное разделение одноактовой пьесы на три действия и слабая режиссура лишили пьесу ее драматического накала. Почему Гёте столь решительно отверг «Пентезилею» и в то же время высоко оценил не менее кровожадную и экзальтированную «Ванду», остается загадкой. Быть может, в «Ванде» все решила сцена просветления в момент убийства любимого, понравившаяся Гёте больше, чем неистовство Пентезилеи: «Ослепленные судьбой // Обретите вновь покой!»[1439]

Как бы то ни было, Клейста Гёте причислял к той группе романтиков, с которыми он не желал иметь ничего общего. В его гневной тираде «против стихоплетов» досталось и Клейсту. «Пентезилею» он называет невольной «пародией» и высмеивает сцену, где амазонка говорит о том, что все ее суровые чувства переместились из отрезанной левой груди в оставшуюся правую. Подобные фразы уместны разве что в итальянской комедии, полагает Гёте, хотя и там они не вызывали бы ничего, кроме отвращения.

Итак, в то время, когда Гёте писал «Избирательное сродство», романтический дух в современной ему литературе породил моду на экзотические безумства в любовных историях. Вопреки этому всеобщему увлечению, Гёте свою, тоже в какой-то степени безумную, историю рассказывает не в популярной романтически-экзальтированной манере, а с точки зрения отстраненного наблюдателя и естествоиспытателя.

Обратимся еще раз к исходной ситуации. Эдуард и Шарлотта с юных лет были влюблены друг в друга, но тогда им не хватило смелости жениться по любви, и оба они вступили в брак по расчету. Со смертью супругов они наконец получили долгожданную свободу, поженились и поселились в имении Эдуарда, чтобы здесь насладиться счастьем, которого они так страстно желали, но так поздно достигли.

Теперь, как им кажется, они смогут жить в настоящей любви. Но вскоре появляются первые сомнения. Насколько сильна их взаимная симпатия – это действительно еще любовь или только воспоминание о ней? Шарлотта, вероятно, с самого начала томилась недобрыми предчувствиями, ибо сомнения охватили ее еще накануне свадьбы. Однако Эдуард настоял на воссоединении, желая воплотить свои давние мечты, но теперь и его порой охватывает скука, хотя он не признается в этом даже самому себе. Отсюда и возникает желание незамедлительно пригласить в имение оказавшегося в беде друга – отставного капитана. Шарлотта удивляется этой поспешности – с приглашением посторонних можно было бы и подождать. Но тот, кто, подобно Эдуарду, борется со скукой, ждать не может. Появляющееся нетерпение и раздражение указывают на то, что супругам уже недостаточно общества друг друга, хотя они не желают этого признавать. Они прививают черенки к молодым дичкам в саду, прокладывают дорожки в парке, музицируют и читают друг другу вслух, но в их души незаметно прокрадывается пустота.

С приездом капитана и Оттилии ситуация меняется. Шарлотта чувствует симпатию к капитану, а Эдуарда притягивает Оттилия – и вот уже образуются новые магнитные поля. Герои романа по-разному реагируют на свои чувства. Капитан и Шарлотта пытаются противостоять зарождающейся любви. Эдуард, напротив, полностью отдается своему чувству к Оттилии, которая, подобно сомнамбуле, повсюду следует за своим возлюбленным, не отдавая себе отчета в собственной влюбленности. Даже ее почерк становится похож на почерк Эдуарда. Но наступает момент, когда чувства достигают разума. Это происходит в знаменитой сцене измены на супружеском ложе. Шарлотта и Эдуард лежат в одной постели, но в мыслях они далеки друг от друга. «Теперь, когда мерцал лишь свет ночника, внутреннее влечение, сила фантазии одержали верх над действительностью. Эдуард держал в своих объятьях Оттилию; перед душой Шарлотты, то приближаясь, то удаляясь, носился образ капитана, и отсутствующее причудливо и очаровательно переплеталось с настоящим»[1440].

На следующее утро супруги испытывают «стыд и раскаяние» и наконец признаются в любви своим «избирательным родным»: Шарлотта отрывает свое сердце капитану, а Эдуард – Оттилии. В то же время Шарлотта готова отречься от своей любви, чтобы сохранить верность супружеской клятве. Эдуард не хочет больше жить с Шарлоттой и не желает отрекаться от Оттилии. Он уходит из дома, оставив Оттилию на попечение Шарлотты. Через девять месяцев у Шарлотты рождается дитя «двойной супружеской измены», и – о чудо! – всем своим обликом ребенок похож на капитана, а глаза – в точности как у Оттилии. Однако для Эдуарда этот ребенок – всего лишь препятствие на пути к его воссоединению с Оттилией, и он в отчаянии уходит на войну искать скорейшей смерти.

С войны Эдуард возвращается целым и невредимым и видит в этом знак судьбы, дающий ему право на Оттилию.