Гайдзин - Джеймс Клавелл

Она раскачивалась в такт чудесной мелодии, потом заметила себя в высоком зеркале. Секунду-другую она рассматривала себя, поворачиваясь то одной, то другой стороной, потом приподняла груди, как они это часто делали с Колеттой, выпячивая их так и эдак, чтобы посмотреть, в каком положении они выглядели более обворожительно, в каком — менее.

Глоток шампанского, шипучие пузырьки покалывали язык, музыка и вино кружили голову. Внезапный взволнованный порыв, и она уронила пеньюар с плеч, потом медленно потянула ночную рубашку все выше и выше, заигрывая с отражением в зеркале, восхищаясь ногами, лоном, бедрами, грудью и вот уже совершенной наготой той, другой особы, принимая то одну позу, то другую, пользуясь скомканной рубашкой, чтобы скрыть и чтобы обнажить.

Ещё один глоток шампанского. Потом она обмакнула в вино палец и смочила им напрягшиеся соски — она читала, что так делали великие парижские куртизанки, используя иногда сладкое «Шато д'Икем» там и в других местах. Любопытно, что две наши самые знаменитые куртизанки в столице мира — англичанки.

Она хохотнула про себя, вся во власти ночи, музыки и вина. Когда я рожу одного или двух сыновей и мне будет, скажем, двадцать один и у Малкольма появится любовница, а я буду готова для своего особого, неповторимого любовника, именно это я сделаю в первую очередь — для его удовольствия и для своего, а перед этим — для удовольствия Малкольма.

Ещё глоток, потом ещё, потом остальное, томно слизнув последнюю каплю, потом, глядя в зеркало, она пробежала язычком по бокалу, играя с ним. Снова короткий хохоток. Она поставила бокал на туалетный столик, он покатился и упал на ковер, но она не заметила этого, слух её был настроен только на Шопена и его томящуюся в самой глубине страсть — глаза не отрываясь смотрели в зеркало, теперь отраженный образ был совсем рядом, бесстыдно близко.

Она лениво подалась вперед и увернула фитиль лампы, тени стали мягче, потом отодвинулась немного. Девушка в зеркале все ещё оставалась там, очаровательная, полная неги и сладострастия. Пальцы ожили словно сами по себе и отправились путешествовать по телу, скользя, поглаживая, сердце забилось быстрее, трепеща от растущего наслаждения. Глаза закрылись. Она представила Малкольма, высокого, сильного, очень сильного, сладко пахнущего, вот он ведет её в спальню, кладет поверх покрывал, ложится рядом, такой же нагой, как она, его пальцы всюду порхают по ней, лаская.

Ори тихо открыл дверь шкафа в соседней комнате, бесшумно прошел вперед и теперь стоял глубоко в тени рядом с полуоткрытой дверью, наблюдая за ней. Сердце тяжело стучало у него в ушах. Ему было легко спрятаться среди коробок и висящих платьев и кринолинов, легко было скользнуть ещё дальше вглубь, сделавшись невидимым, когда горничная открыла дверцу шкафа и потом опять закрыла её. Легко было услышать, как запираемый засов звякнул в последний раз, и определить, когда Анжелика осталась по-настоящему одна.

В полутьме спальни она лежала на простынях, глаза закрыты, мелко вздрагивая время от времени, лицо в тени, часть тела в тени, тени танцевали, когда движение воздуха в комнате играло крошечным огоньком. Ему казалось, что он ждет целую вечность. Беззвучно он вступил из тьмы на порог. Дверь со щелчком закрылась за ним. Далекая музыка оборвалась. Её глаза открылись, посмотрели в его сторону, и она увидела его.

Какое-то чувство подсказало ей, что это был он — убийца с Токайдо, отец ребенка, которому никогда не суждено родиться, надругавшийся над ней, но не оставивший в памяти никакой боли или ощущения насилия, лишь эротические фантазии, сон, перемешавшийся с явью, — и что она была беззащитна и сегодня ночью он убьет её.

Оба замерли, едва дыша. Неподвижные, как изваяния. Оба ждали, когда шевельнется другой. Потрясенная, она видела этого юношу, ненамного старше её самой, чуть выше ростом, меч в ножнах на поясе, правая рука на рукояти, аккуратные короткие борода и волосы, широкие плечи, узкие бедра, грубая рубашка, короткие широкие штаны, сильные икры и ноги, крестьянские сандалии. Лицо в тени.

Это ещё один сон, конечно же, это сон, и нечего бояться…

Озадаченно нахмурившись, она оперлась головой на руку, показав ему другой рукой, чтобы он вышел на свет.

Этот жест на мгновение вызвал в нем то же нереальное, похожее на сон состояние, что и у неё, его ноги послушно шагнули вперед, и когда она увидела это словно высеченное из камня лицо, такое непривычное и чужое, эти темные глаза, наполненные таким желанием, она открыла рот, чтобы спросить: «Кто ты, как тебя зовут?», но он подумал, что она собирается закричать, и в панике прыгнул к ней, обнаженный клинок, дрожа от напряжения, замер у её горла.

— Нет, пожалуйста, — ахнула она, вжавшись в подушку, а когда он не понял, покачала головой, цепенея от ужаса. Глаза умоляюще смотрели на него, каждая частичка её пронзительно кричала: «Ты умрешь, на этот раз спасения нет!» — Нет… пожалуйста.

Испуг соскользнул с его лица и, стоя над ней, чувствуя в груди те же громоподобные удары сердца, что и она, он приложил палец к губам, предупреждая её, чтобы она хранила молчание, не кричала и не двигалась.

— Ийе, — хрипло прошептал он, добавив: — Нет!

Капля пота скатилась по его щеке.

— Я… я не издам ни звука, — пробормотала она, плохо соображая от ужаса. Она потянула на себя покрывало, чтобы прикрыть живот. Он тут же рывком отбросил его назад. Сердце её остановилось. Но в ту же секунду она поняла, какой-то первобытный инстинкт, до сей поры спавший в её сознании, подтолкнул её, вывел в иную плоскость, и она почувствовала, как ею овладевает новое знание. Ужас начал понемногу отступать. Какие-то голоса словно проснулись и зашептали внутри неё: «Будь осторожна, мы сумеем направить тебя. Следи за его глазами, не делай резких движений, сначала меч…»

С колотящимся сердцем она посмотрела ему в глаза и приложила палец к губам, как это только что сделал он сам, мягко показала на клинок и жестом попросила убрать его.

Он был как взведенная пружина, ожидая в любую секунду, что она метнется к двери и закричит, он знал, что без труда сможет заставить её замолчать, но это не входило в его план: она должна была броситься к двери, когда этого захочет он, а не она, и тогда уже кричать и кричать, чтобы разбудить врага, потом он полоснет мечом один раз и убедится, что она мертва, а затем станет ждать и, когда они прибегут, он крикнет: «Сонно-дзёи», повернет меч против себя и, плюнув в их лица, умрет. Таков был его план — один из многих, которые он рассмотрел: взять её силой, потом убить её, потом себя или просто тихо убить её сразу же, как он должен был сделать в первый раз, убить, невзирая на владевшую им теперь страсть, оставив, как и раньше, надпись «Токайдо» на простынях, и бежать через окно. Но она вела себя совсем не так, как он ожидал. Взгляд неотрывно устремлен на него, рука показывает, чтобы он убрал клинок, небесно-голубые глаза просят, не умоляют, в них напряжение, но ужаса теперь нет. Загадочная, пугающая полуулыбка. Почему?