Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

Издевается.

И если он говорит правду, то…

…маменька больна.

…и Лютик приехал в Познаньск явно не для того, чтобы за Евдокией присматривать…

…развод займет время… может затянуться на полгода, а то и дольше… маменька уезжать не захочет, пока все не разрешится… а если это ее убьет?

— Вижу, вы все прекрасно понимаете.

Пан Острожский широко и радостно улыбался, поблескивая золотым зубом.

— Я с вами и без помощи посторонней справлюсь, — сказала Евдокия, морщась: голова все еще кружилась, а тело не слушалось.

— Да, конечно… не исключаю… вы — женщина решительная, я бы сказал, чрезмерно решительная. А потому рисковать я не намерен. Как только брак будет заключен, мы обратимся к одной милой даме, моей старой знакомой, которая избавит вас от излишней строптивости. Уверяю, вам оно лишь на пользу пойдет.

Он наклонился и провел пальцами по Евдокииной шее.

— Полчаса и вы преобразитесь…

— Чтоб тебе… провалиться…

К сожалению, проваливаться пан Острожский явно не собирался. Напротив, он пересел, оказавшись слишком уж близко к Евдокии, обнял, прижал к себе и дыхнул на ухо мятою.

— Уверяю, вам понравится. Вы будете любить меня безоглядно. А я постараюсь стать хорошим мужем.

— Думаете, никто не заметит?

— Приворот, может, и заметили бы, а так… ваша маменька так долго мечтала выдать вас замуж, что, наверняка, обрадуется. Ваш отчим, возможно, и заподозрит неладное, но вряд ли рискнет здоровьем обожаемой супруги… ваша сестрица не пойдет против воли отца…

— Вы сволочь!

— Уверяю, очень скоро ты, милая моя невеста, изменишь свое мнение.

Экипаж остановился.

— Прошу, — пан Острожский вновь флягу протянул, помог напиться и рот платочком вытер. От платочка резко неприятно воняло туалетной водой. — Ну же, Евдокия, не упрямьтесь. У вас все равно сил не хватит сбежать…

Его правда.

Встала она с трудом. А в храм, небольшой, пребывавший в некотором запустении, пан Острожский ее на руках внес. Сам же одел на голову Евдокии веночек из белоцвета, лентами перевитого.

И ленты эти расправил.

Он притворялся таким заботливым, а Евдокия задыхалась от бессильной ярости.

— Кто?

— Что? — пан Острожский бросил на блюдо перед статуей Иржены-заступницы пару медней.

— Кто вам… про маму…

— А… один крайне предприимчивый юноша, которому очень нужны были деньги…

— Грель.

— Какая разница, дорогая моя? Скоро тебя перестанут волновать подобные проблемы… идем…

Он увлек Евдокию за собой.

Храм был небольшим.

И древним.

В своем нынешнем странном состоянии Евдокия чувствовала его… тяжесть каменных стен, снаружи укрытых шубой дикого винограда. Изнутри стены белили, и на круглых медальонах рисовали двенадцать картин сотворения мира…

…и древо его…

В полумраке белели статуи Иржены.

И Евдокию несли мимо шести ликов богини.

Заступница. Воительница.

Мстящая.

Милосердная с глазами слепыми от слез.

Утешительница, которая глядит, казалось бы, в самую душу Евдокии, обещая… что?

Дарующая надежду с тонкими свечами на неестественно широких ладонях. Свечей многие дюжины, и огоньки их дрожат, но не обрываются.

— Идем, дорогая, после осмотришься, — пан Острожский злится.

Неуютно ему.

Страшно.

Одно дело — людям лгать, и другое — богам. Иржена видит, и от нее не откупишься меднями. Он, верно, говорит, что потом, после свадьбы, отсыплет золота на нужды храма, и тем душу успокаивает. А может, и не говорит, может, нет у него никакой души, и все-то Евдокия выдумала.

Остановились у белого алтарного камня, над которым висел простой медный колокольчик. Звук его разнесся по храму, и огоньки задрожали…

…нет надежды.

Почти нет… жрец не имеет права связывать судьбы против воли…

— Кто ищет милости богини? — жрец выступил из-за ширмы, которая почти сливалась со стеной. Он был молод.

И тоже нервничал.

Оглядывался на дверь, которую пан Острожский предусмотрительно запер.

Жрец то и дело вытирал ладони о полы бирюзового своего одеяния и трогал вышитых на нем голубей.

— Мы ищем, — ответил за двоих пан Острожский и скривился.

— Для чего?

— Чтобы просить богиню в милости своей связать две судьбы воедино, — он даже поклонился, забыв, правда, снять шляпу. И жрец поморщился, но замечание проглотил.

— Я не прошу, — сказала Евдокия.

Пан Острожский сдавил руку, предупреждая, что следует молчать. Но молчать Евдокия не собиралась.

— Этот человек — преступник…

— Дорогая, — пан Острожский закрыл ей рот. — Поверь, что здесь это никому не интересно… преступник, жертва… все проплачено.

И жрец отвернулся, покраснев.

Проплачено.

Подготовлено. И Евдокии остается смириться? Ну уж нет! Евдокия смиряться не собирается. Жаль, что единственное, на что она еще способна — укусить пана Острожского…

— Осторожней, дорогая, — он руку отдернул. — Этак и без зубов остаться недолго.

А потом, наклонившись к уху, пообещал.

— Скоро ты, Евдокиюшка, сапоги мне вылизывать будешь и при том от счастья мурлыкать…

— Гм… — жрец вытащил из-под алтаря массивную книгу в кожаном переплете, чернильницу и стальное перо. — Прошу жениха положить руку на камень…

Пан Острожский представился громко.

И недовольно глядел, как жрец пишет, а тот не торопился, тщательно выводя каждую букву.

— Если будет суд, то записи станут проверять, — пояснил он. — Не хватало, чтобы из-за описки брак признали недействительным.

Этакий аргумент пан Острожский счел достаточно веским…

— Теперь невеста…

Евдокия убрала руку за спину, понимая, что ничего-то этим глупым, детским сопротивлением не изменит. И пан Острожский с радостью руку сдавил, едва ли не выломал.

— Ну же, дорогая, проявите благоразумие, — оскалившись, произнес он.

И прижал Евдокиину ладонь к камню, который начал медленно нагреваться, меняя цвет с белого на красный… а потом на синий.

Жрец, писавший под диктовку пана Острожского, перо отложил, книгу закрыл и под алтарь убрал.

— К сожалению, — сказал он безо всякого сожаления, — я не могу заключить этот брак.

— Что?

Евдокия руку с камня на всякий случай убрала.