Хельмова дюжина красавиц (СИ) - Карина Демина

Выходит, что мать его… и дети… братья, которых хоронили… и отец с его постоянными жалобами, кашлем кровавым…

— Живой остался, — жестко произнес Аврелий Яковлевич. — И правильно мыслишь. Прочих-то она высосала…

Гавел обнял себя, пытаясь справиться с дрожью.

Ложь.

Зачем ведьмаку врать?

— Тебя вот оставила… — Аврелий Яковлевич премерзко ногтем по столу постукивал. — Сила в тебе немалая, да только матушка твоя не давала ей подняться… и до самой бы смерти не дала бы. А там, глядишь, и новую жертву нашла.

— После смерти?

— После твоей, дорогой мой, смерти. Ешь, давай. А то глядеть тошно, кости одни… но ничего, как говаривал мой наставник, были бы кости, а мясо уже нарастим.

И Гавел, отбросив стеснение, снял масляную розу, сам удивляясь, куда в него столько-то лезет.

— Самая крепкая магия на крови оттого, что через кровь чужую жизненную силу вытянуть проще простого. Одно, что у голубя каплю возьмешь, у кошки — две, а вот с человека крепко поиметь можно. Ему богами бессмертная душа дадена, и ежели исхитриться, добраться до этой души, то и обретет ведьмак или колдовка источник собственный, не то, чтобы вовсе бездонный, но такой, которого надолго хватит. К счастью, связать душу очень непросто…

Аврелий Яковлевич замолчал, явно раздумывая о чем-то своем. Он водил заскорузлым пальцем по скатерти, по вышитым на ней сердечкам и розам, а Гавел жевал, не смея прерывать его, наверняка, важные мысли.

— Ты спрашивай, спрашивай, а то ж изведешься весь от любопытства, — разрешил Аврелий Яковлевич, распрямляясь.

— Я… и вправду ведьмак?

— Ну… не ведьмак пока, ведьмачок недокормленный.

— А как вы… откуда… — Гавел замолчал, кляня себя за косноязычие.

— Оттуда… вона, твоих рук дело? — на стол лег «Охальник» с последнею статьею и снимками.

— М-моих…

— Чего краснеешь, как монашка в мужской бане? Сам знаю, что твоих… и ведь не первая статейка-то…

Гавел голову в плечи вжал, морально смиряясь, что и ведьмаки биты бывают.

— Экий ты… затюканный, — с непонятною печалью произнес Аврелий Яковлевич. — Совсем она тебя выела. Я ж не о том, бедолажный. Мне бы еще того разу, когда ты в саду моем прогулялся, задуматься, как это у тебя вышло… удачливый ты больно. И в каждую-то дыру пролезешь, и охрана тебе не помехою… и полог мой пробил…

— Я… амулетом.

— Амулетом он, — Аврелий Яковлевич хмыкнул. — Знаешь, куда амулеты свои засунь? Вот, вот, именно туда… это я фигурально выражаясь. Плох тот ведьмак, чье колдовство на амулет взять можно. А я, чай, не из недоучек…

— Я не…

— Стихийный выброс силы. Бывает такое в минуты душевных волнений. Поверил, что амулетик тебе поможет, вот и… помог на твою бедовую голову, — тяжелая рука Аврелия Яковлевича пригладила взъерошенные волосы Гавела. — Ничего. Теперь-то я за тебя возьмуся…

Прозвучало как-то не сильно обнадеживающе. И Гавел, жалобно вздохнув, указал пальцем на челюсть, которая по-прежнему лежала на краю стола.

— А…

— Бэ, — ответил Аврелий Яковлевич. — Еще один упрямец… был ведьмаком при дворе Миндовга… и пропал. Так оно редко бывает, чтобы ведьмак пропал бесследно. Мы-то народ беспокойный, сам увидишь… и не живым, так мертвым… а этот исчез, будто и не было никогда.

Он взял кость на ладонь и погладил.

— В серебряном гробу похоронили… а это, я тебе скажу, уважение.

Гавел кивнул, соглашаясь, хотя сам он бы от этакого уважения предпочел бы отказаться.

— Но по серебру я его и нашел. Этакий-то клад, да чтоб без сторожа? Невозможно, — Аврелий Яковлевич кость баюкал на ладони. — Вот и открыл мне… правда, поначалу все горшки с монетами норовил подсунуть, хельмово отродье… но потом и к серебру непокойному вывел.

Он говорил и гладил.

И почему-то вид кости, какой-то желтовато-бурой, с темными осколками зубов более не вызывал отвращения. Напротив, в той бережности, с которой Аврелий Яковлевич с чужой челюстью обходился, было что-то очень правильное, чему Гавел пока не находил объяснения.

А ведьмак и без слов понял, кивнул.

— Тоже чуешь… с мертвыми-то оно по-всякому бывает. Иных принуждать приходится, но под принуждением особого толку не добьешься и сил истратишь немеряно. Лучше, чтоб по-хорошему… его вот сожгли живьем. И она до последнего не позволяла ему умереть…кости с мертвоедами похоронили, небось, думала, что ничего-то не останется.

Аврелий Яковлевич бережно положил кость на блюдце и белой салфеткой укрыл.

— Осталось… немного, конечно, но хватило.

— И я…

— Ты в руки взял предмет, на котором не одно заклятье лежит, вот силу к силе и потянуло. Молодец, что выстоял.

— А мог бы…

Гавел вспомнил черноту под ногами.

— Мог бы, — спокойно ответил Аврелий Яковлевич.

— И вы специально!

— А то!

— А если бы я…

— Похоронил бы с почестями. Могилка. Памятник. Поминки опять же…

— Шутите?

— Шучу, — Аврелий Яковлевич руку подал. — Пошли, дорогой мой. Не надо думать о том, чего было бы, кабы да если б… оно так совсем до дурного дойти можно.

— Куда это вы меня ведете?

— К кровати…

Кровать под розовым балдахином заставила Гавела вспомнить ту давешнюю сцену, подсмотренную им через окно.

— Я… я не хочу к кровати! — он слабо трепыхнулся, но ведьмак держал крепко.

— Конечно, хочешь. Спать-то где-то надо… или ты на полу собрался? На коврике у двери?

Кровать приближалась. А халат, к слову, женский, почему-то сползал.

— Ну не упрямься, — продолжал увещевать Аврелий Яковлевич, оный халат стягивая. — Нельзя спать в одежде…

И попросту вытряхнул Гавела из одежды, в постель засунул и подушечку поправил. Одеялом укрыл по самые глаза.

— Отдыхай. Завтра у нас с тобой непростой день будет.

Гавел послушно закрыл глаза. Что бы ни было завтра, до него еще дожить предстояло…

…Евдокию украли прямо у старых конюшен.

Глупо получилось.

Да она и не занята на съемках, и вообще пребывает в статусе весьма сомнительном, и всякий раз, когда ловит на себе взгляд Клементины, об этой неопределенности вспоминает и смущается, но смущение Евдокия преодолевает.

И намеков, что, дескать, ей бы иное занятие найти, к примеру, в парке прогуляться, не слышит… прогуляется, потом, когда вся эта мутная история с зеркалами и призраками разрешится, а пока Евдокия будет за сестрицею приглядывать.