Елизавета I - Маргарет Джордж

Марджори недвижимо поникла в кресле. Я сделала Кэтрин знак помочь мне переместить ее куда-нибудь, где она могла бы прилечь. Мы вдвоем отвели ее ко мне в опочивальню и уложили на мою постель. Там она могла оставаться, сколько понадобится.

Всего один сын остался у нее теперь. Я распоряжусь, чтобы его отправили из Нидерландов обратно домой. Это все, что я могла сделать. И снова я оказалась бессильна там, где силы были всего нужнее. Древо познания добра и зла. Поистине горек был его плод.

65

Теперь война вторглась в мои покои, сразив Марджори. После сна в моей постели она проснулась другой женщиной – робкой и нерешительной там, где прежде уверенно стояла на ногах; молчаливой и замкнутой там, где высказывалась откровенно. Даже голос изменился. На смену заразительному смеху и зычному тембру пришел тихий бесстрастный тон. Говорят, от горя люди в одночасье седеют. Это, разумеется, невозможно, поскольку концы волос не способны менять цвет. Однако в ту ночь в ее волосах появилась белоснежная, точно лебединое крыло, прядь, и по мере того, как волосы отрастали, седины становилось все больше.

Сэр Генри приехал из загородного поместья, чтобы быть с ней. Он тоже резко сдал. Впервые на моей памяти он выглядел тем, кем и являлся, – дряхлым стариком. В свои семьдесят пять он сохранял силу и бодрость духа, но ни того ни другого в нем больше не было. Он почти волочил ноги, а когда обнял жену, они поникли в объятиях друг друга, поддерживаемые общей трагедией.

– Заберите ее домой, Генри, – сказала я. – Заберите ее домой.

Я надеялась, что она оправится, но, прощаясь с ними, ощущала неумолимую окончательность – как будто где-то лязгнула тяжелая дверь. Я не смогла даже сказать моей дорогой подруге «до свидания», потому что ее больше не было, а ее место заняла сломленная незнакомка.

Исполнять обязанности с тяжелым сердцем обыкновенно нелегко, но перипетии заседаний совета и войны спасали меня, поскольку в эти часы мне некогда было думать ни о себе, ни о моей дорогой Вороне. Мне приходилось сосредотачивать все мысли на нашем отчаянном положении за границей. До меня доходили сведения, что Филипп III, новый испанский король, горел желанием продолжить борьбу с Англией, причем с куда большим рвением, нежели его снедаемый жестоким недугом престарелый отец. Он снаряжал еще одну армаду (Боже правый, откуда у них столько древесины, пригодной для кораблестроения?), которая должна была сначала нанести удар по нашим берегам, а затем высадиться в Ирландии. Тем важнее было взять Ирландию под свой контроль, и быстро.

Впрочем, в Ирландии ничего быстро не делалось, кроме отговорок. Мне сообщили, что Эссекс до сих пор так и не выдвинулся на север.

– Дыхание Господне, если этот болван не подчинится и не пойдет на север, я прикажу его повесить! – воскликнула я на заседании совета.

– Ирландия – одно сплошное болото, во всех смыслах, – сказал Сесил. – Она засасывает всю репутацию, честь и волю к действию.

– До меня дошли сведения, что он произвел в рыцари восемьдесят одного человека! – бушевала я. – Восемьдесят одного, и это после того, как я настрого запретила ему посвящать кого попало! Ирландцы смеются: «Он наделал больше рыцарей, чем убил мятежников!» Не было никаких сражений, ничего такого, где можно было заслужить рыцарское достоинство! Эссекс дает его любому, кто нацепил на себя шпагу! Даже моего крестника Джона Харингтона произвели в рыцари, а тот пока ничем себя не проявил. Лучше бы уж я сама наградила его за изобретение Аякса! От этой штуки и то больше толку!

– Успокойтесь, ваше величество, – сказал адмирал Говард. – Вы можете отменить все, что он сделал.

– Но я не могу отменить урон нашей репутации, который Эссекс нанес своими действиями!

Кроме адмирала, в Англии оставались еще Рэли и Чарльз Блаунт, на которых тоже можно было рассчитывать в случае, если Испания попытается нанести очередной удар. Блаунт был подающим надежды военачальником. Поразительно, что Эссекс наложил вето на мою идею поставить его во главе Ирландской кампании на том основании, что тот-де слишком неопытен, слишком незнатного происхождения и слишком «увлечен чтением книг». Недостающим опытом способный человек очень скоро обзаводится в деле, пуля не делает никакого различия между графом и йоменом, а изучение боевой тактики Цезаря еще никому не вредило.

– Нет, это придется сделать Эссексу.

Думать о том, что судьба Англии в его гнусных ручонках, было невыносимо.

И как будто для того, чтобы омрачить наши надежды на будущее, явилась толпа незваных гостей и никак не желала убираться. Я имею в виду уйму старческих болячек и немощей, которые я упорно отказывалась признавать и изо всех сил скрывала. Я уже упоминала, что теперь для чтения мне требовались очки. Без них буквы расплывались и превращались в дрожащие закорючки. Однако я держала их в маленьком кисете и вытаскивала исключительно в случае необходимости – и никогда в присутствии иностранных посланников.

Люди прагматичные, вроде моей Кэтрин, убеждали меня не падать духом, напоминая о том, что великие, жившие в эпоху до изобретения очков, вынуждены были обходиться без них.

– Если бы Цицерона не казнили, он очень скоро сам наложил бы на себя руки, лишившись возможности читать, – сказала она.

– Значит, ему повезло, что его жизнь оборвалась прежде срока? – спросила я.

– Можно смотреть на это и так, – отозвалась она. – А Марк Антоний, тот, должно быть, под конец жизни практически ослеп.

Я рассмеялась, представив себе Марка Антония, передвигающегося на ощупь, как крот.

– Он все равно почти ничего не читал, Кэтрин, – сказала я. – И да, я радуюсь своему костылю, как радуется любой калека, но собственная хромота выводит меня из себя.

– Скажите спасибо, что вы на самом деле не хромаете. Вы превосходно ездите верхом, охотитесь и танцуете. Куда лучше, чем…

– Чем другие люди моего возраста? Вы это хотели сказать?

– Ну, да.

Она принялась разглядывать свои туфли.

Ага. Значит, никто, даже Кэтрин, не подозревал о ноющей боли в лодыжке, которая мучила меня уже которую неделю и ни в какую не желала проходить. Мне казалось, что я прихрамываю, но я изо всех сил старалась передвигаться проворно.

И внешность, внешность. Мне доводилось слышать небылицы, будто я велела вынести из моих покоев все зеркала и после определенного возраста никогда больше не видела своего отражения. Должно быть, они начали циркулировать, потому что я избавилась от неудачных портретов (злые языки называли их реалистичными). Скрывать свои слабости от других разумно, но