Гайдзин - Джеймс Клавелл

— Ты хозяин, чего надо — говори, получишь. Меня зовут Бонзер, я австралиец. — Как почти все в Пьяном Городе, он постоянно почесывался из-за блох и вшей, зубов у него осталось мало, и они торчали в разные стороны, и от него воняло. — Хозяин. Это означает итибан. Номер один. Вакаримасу ка?

— Хай, домо.

Дверь открылась, и это вывело его из задумчивости. Тайми принес ему высокую кружку пива.

— Хозяин, я сейчас пойду пожру. — Он прокашлялся. — Жор, кушать, вакаримасу ка?

— Хай. — Пиво утолило жажду Ори, но не принесло ему покоя, и его никак нельзя было сравнить с пивом, которое подавали в деревне. Или дома в Сацуме, или в Ёсиваре, или в гостинице Полуночных Цветов в Канагаве. Или в любом другом месте.

«Я, должно быть, схожу с ума, — подумал он, хмуря лоб в недоумении. — Эта гайдзинская шлюха с кожей цвета жабьего брюха и пахнущая рыбой была хуже, чем самая мерзкая старая ведьма, которая у меня была когда-либо, и все же я дважды испытал Облака, Пролившиеся Дождем, и хотел ещё и ещё.

Что в них есть такого? Что это — их голубые глаза, белая кожа, светло-каштановые волосы на лобке? В этом сегодняшняя шлюха почти не отличалась от неё, во всем остальном — да. — Его пальцы бессознательно поигрывали золотым крестиком, который он носил на шее. Губы искривились в усмешке. Тогда, в подземном ходе, он обманул Хирагу. Кусочек металла, который он выбросил, был последним из его золотых обанов. — Я рад, что сохранил её крест, он не дает мне забыть. И он очень пригодился мне в другом: эти глупые гайдзины думают теперь, что я христианин. Что такое скрыто в их женщинах, что превращает меня в безумца?

Это карма, — решил он наконец, — карма, что нет никакого ответа, никогда не будет никакого ответа, кроме… кроме как послать её дальше в вечность».

Он представил, как стискивает руками её шею, его член глубоко погружен в неё, и по коже пробежал озноб и чресла вновь стянула пульсирующая боль, словно у него ничего не было только что. Вновь комната качнулась, поплыла и стала давить, давить на него… Он спустил ноги на пол, сунул в карман свой «дерринджер», надел короткую кожаную куртку и спустился вниз.

— Хозяин? — Тайми кашлянул и поднялся от тарелки, на которую был навален рис с мясным рагу, собираясь сопровождать его, но Ори, махнув рукой, усадил его на место, знаком показал второму человеку, чтобы тот охранял комнату наверху, и вышел.

Хирага сразу же заметил его. Он был на другой стороне этой многолюдной грязной улочки, где сидел на скамейке снаружи грязного бара. Перед ним стояла выдолбленная горлянка с пивом, к которой он не притронулся, а вокруг него не смолкал людской гомон: люди пили, стояли, лежали мертвецки пьяные на скамейках, брели к себе в ночлежные дома или на постоялые дворы, направлялись в любимый бар или игорное заведение, которые лепились друг к другу, образуя трущобы под стать, если не хуже, иным в Лондоне. Эти люди являли собой разноязыкую массу, состоявшую из европейцев, азиатов, евразийцев, профессиональных рабочих и тех, кто брался за любую работу, какая подворачивалась. Каждый был вооружен по меньшей мере ножом и одет примерно так же, как сам Хирага. Здесь были отдыхавшие после рабочего дня парусные мастера, приказчики корабельных лавок, механики из ремонтных мастерских — новая профессия, рабочие десятков специальностей, связанных с кораблями. С нищими и бродягами здесь мешались пекари, мясники, пивовары, ростовщики и все остальные, кто обслуживал эту часть Иокогамы и питался за её счет, по общему согласию отдельно от деревни и Города Толстосумов, как называли здесь ту часть, где жили коммерсанты.

Его жертва брела к берегу, похоже, без всякой цели и без телохранителей, о которых его предупредили. Волнение Хираги усилилось. Теплая рукоятка револьвера оставляла приятное ощущение в ладони. Пальцам мучительно хотелось сжать её, навести ствол и нажать на курок, чтобы покончить с этой угрозой его будущему среди гайдзинов и потом начать хладнокровное отступление в безопасное место через Ничейную Землю или вдоль берега к миссии.

Теперь они приближались к маленькой главной площади рядом с променадом и берегом, вокруг которой теснились бары, харчевни и постоялые дворы, сражавшиеся друг с другом за клиентов. Это был самый дальний конец Поселения, самая узкая его часть, зажатая между морем и загибающейся оградой, в которой были проделаны Южные ворота. Как и у Северных ворот, ограда была высокой и крепкой и заходила в море. Выйти отсюда можно было только через перегороженные и охранявшиеся Южные ворота.

Площадь была запружена народом. В основном это были британские солдаты, матросы и моряки с торговых кораблей, немного французов, американцев, русских и евразийцев. Ори аккуратно протолкался сквозь них и встал на краю променада. Взгляд его был устремлен в море. На море поднялись трехфутовые волны, вода была черной и грязной. К северу, в полумиле от них, он увидел, как зажигаются огни в торговых домах и во французской миссии. И на верхнем этаже фактории Струанов, которая вместе с факторией Броков возвышалась над остальными на берегу.

«Сегодня? Должен ли я попытаться сегодня?»

Ноги сами понесли его в ту сторону. Вдруг раздался глухой подземный гул и такой шум, будто скорый поезд, грохоча колесами, устремился на них где-то там, внизу, всего в нескольких футах от поверхности. Земля сдвинулась, и вместе с остальными на площади он покачнулся, слабея от дурноты, и упал на четвереньки, вцепившись в землю, которая затряслась, поднялась, опустилась и замерла. Мгновение тишины. Потом чей-то всхлип, крики, проклятия, потом все разом оборвалось: ударил второй толчок. Вновь земля осела назад, не так страшно, как в первый раз, но все же достаточно страшно, и тряслась, и тряслась, и вздымалась, и дрожала, и опять замерла. С крыши посыпалась черепица. Люди, кто бегом, кто ползком, заспешили подальше от дома. Снова тишина, которую можно было почти потрогать руками: молчали люди, молчали чайки, молчали звери. Земля ждала, все ждало. Прижимаясь к земле, бормоча молитвы, проклятия, молитвы. Ждали.

— Ну что, ради бога, кончилось, что ли? — выкрикнул кто-то.

— Да…

— Нет…

— Погодите, мне ка…

Снова глухое и грозное ворчание. Кто-то завыл от страха. Гул нарастал, земля повернулась, вскрикнула и опять успокоилась. Несколько лачуг рухнуло. Раздались крики о помощи. Никто не шевельнулся.

Снова все затаили дыхание. Ждали. Стоны, молитвы, всхлипы, мольбы, проклятия. Ждали следующего толчка. Большого толчка. Секунды, минуты — ничего.

Пока что.

Мгновения, превратившиеся в томительную вечность ожидания. Потом внутреннее чутье подсказало Ори, что все кончилось, и он поднялся на ноги, первым на площади. Сердце танцевало в груди от того, что он не погиб на этот раз, что остался жив и невредим и благополучно возродился вновь, при этом инстинктивно он был готов к следующей опасности, к немедленному броску прочь от огня: пожары после землетрясений были обычным и самым главным испытанием для всех. Каждое землетрясение становилось чьим-то возмездием и вторым рождением для всех остальных — с незапамятных времен именно так воспринимали его все жители Земли богов, которую называли также Землею слез.