Ангел-наблюдатель (СИ) - Ирина Буря

когда-нибудь ей попадет в руки результат этого проекта. Исповедуя доктрину полной и безусловной свободы волеизъявления личности, я всегда уважал и продолжаю уважать ее выбор. Но мне все же хотелось бы, чтобы выбор этот был действительно свободным — сознательным и осмысленным, совершенным не под влиянием детских привязанностей, которые, как розовые очки, мешают видеть реальность таковой, какой она является на самом деле.

Даже до меня доходили отголоски того, во что превращался Игорь в те периоды, когда Дара переставала постоянно поддерживать в нем осознание его нужности и значимости. Даже его отец признает, с какой легкостью, готовностью, без малейшего сопротивления, скатывался он в депрессию, ввергая в панику всех окружающих и оказывая через них давление на Дару. Даже по отношению к всегда и во всем потакающей ему Татьяне его обычная нелюдимость не раз прорывалась вспышками откровенного человеконенавистничества. Не говоря уже о полном отсутствии выдержки, самообладания и умения хранить доверенную ему тайну — что, собственно, и привело к столь многословно обсуждаемой здесь критической ситуации.

Разумеется, Дара вправе строить свою жизнь так, как она считает нужным. Я принимаю ее целиком, такой, какая она есть. Я не хочу уподобляться светлым в их маниакальном стремлении гнать человечество по единственно правильному, ими определенному, пути.

Но все же я не вижу ни малейших оснований для того, чтобы она — вместо того, чтобы развивать свои недюжинные способности — посвятила всю эту жизнь тому, чтобы неустанно полировать с таким трудом взгроможденного ею на пьедестал почета ничем не примечательного потомка рядового представителя безликого большинства. До сих пор этот потомок ни разу не доказал, что достоин такой преданности — не облегчил ей жизнь, не уберег ее от неприятностей, не позаботился о ней в действительно трудный момент.

В этом, правда, он следовал не только генетическому коду, но и примеру своих благородных опекунов, которые даже в переломные моменты оказались неспособны защитить кого бы то ни было самостоятельно.

Взять хотя бы случай, когда Дара заболела. Тоша поднял всех на ноги, чтобы найти адекватный способ лечения? Анатолий вспомнил, что совсем недавно решал такую же проблему со своим сыном? Кому-нибудь из них пришло в голову хотя бы в известность меня поставить? Разумеется, нет. Мне позвонила Марина — и кнопку отбоя я нажимал уже в кабинете Стаса.

У меня не было ни малейших сомнений, что нужно действовать молниеносно. У меня мгновенно всплыли в памяти все обрывки разговоров о том, как вылечили Игоря. У меня ни одна клеточка не дрогнула при мысли о том, что я ринулся в самое логово светлых с нескрываемым намерением протаранить, если потребуется, их замшелые порядки. У меня даже мысли не возникло, что выпад в сторону своего авторитета Стас может счесть достаточно серьезным основанием для того, чтобы больше не настаивать на моем участии в его операциях.

У меня — а не у этого интригана, которого Дара отцом считала, которому чаще, чем собственной матери, на шею вешалась и который все это время просидел возле нее, занимаясь именно тем, чему он со сотоварищи уже столько столетий учит человечество — ничего не делая и верноподданнически уповая на высшую силу, которая сама все как-нибудь устроит.

Но окончательно убедился я в том, что даже интересы Дары не могут сломить прочно вбитый ему в голову стержень устава, после того, как у него своя собственная дочь родилась. Казалось бы, почувствовав, наконец, прямо, не через чужие мысли, всю силу и глубину связи с ребенком, увидев своими собственными глазами, насколько быстро и неуловимо, неописуемо словами, происходят изменения в его сознании, он должен был понять, что Дара ничуть не меньше нуждается во внимательном, направляющем влиянии. Особенно, если учесть тот факт, что Дара оказалась намного талантливее, инициативнее, смелее и изобретательнее других, даже ангельских детей, а сам он не мог больше уделять ей даже прежнего, поверхностного внимания.

Ничего подобного. Этот гарпагон оказался не в состоянии выпустить из рук даже то, что ему случайно досталось, и взялся упрочивать свое состояние, чуть ли не на месяц заперев Дару дома. Когда она снова вернулась в детский сад, я чуть не сорвался, обнаружив, что все ее мысли заняты сводной сестрой. Согласно привычке своих соплеменников пригвождать нас к позорному столбу в теории и без всякого стеснения пользоваться нашими услугами на практике, у заботливого папаши не дрогнула ни рука, ни сердце эксплуатировать даже нашего ребенка — он наверняка решил и свою дочь прицепом к Даре пристегнуть, и в мыслях той через открытое ему сознание пошпионить.

В то время хоть одно меня немного утешало — Дара отвлеклась от Игоря. И, как и следовало ожидать, ее прирожденная способность без труда управлять сколь угодно большой группой представителей человечества расцвела пышным цветом, в то время как он неизменно сидел где-то в стороне, надувшись и всем своим видом изображая непонятого гения в опале.

Но и эта моя трепетная, едва затеплившаяся надежда на то, что у Дары открылись, наконец, глаза на то, что Игорь скорее на дно ее утащит, чем она его на плаву удержит, просуществовала недолго. Усилиями светлых, естественно. Один заботливый папаша, опечалившись лицезрением душевных терзаний единственного чада, наверняка воззвал к чувству коллегиальности другого, а тот с готовностью согласился, что общество светлого потомка, какие бы угрожающие симптомы не просматривались в его поведении, не может принести Даре ничего, кроме пользы. Чего о моем, разумеется, не скажешь.

Я несколько раз пытался поговорить с ним — по-хорошему — о том, что нечестно лишать Дару поддержки единственного истинно понимающего ее существа, но он вдруг начал старательно избегать меня. По телефону он отделывался от меня короткой фразой: «При встрече поговорим», постоянно откладывая ее в некое туманное будущее.

Я понял, что в этом году поеду на это их стандартное сборище у Светы на даче даже без Марины — уж там-то он точно появится, чтобы всем свое творение продемонстрировать, и сбежать ему, вцепившемуся в коляску с оным, будет некуда. А пока, раз уж он не оставил мне никакого другого выхода, стоило подумать о кнуте и прянике — единственно эффективном способе общения с неподдающимися ни доводам рассудка, ни воззваниям к совести светлыми.

Вариантов кнута пришло мне на ум невероятное количество, а вот самый действенный пряник придумала Марина. Она вновь заметила мою рассеянность, и, устав сдерживаться, я выложил ей всю правду о том рабстве, в которое неуклонно затягивали Дару громогласные глашатаи ценности каждой личности. И нужно признать, что простота и