Бастард - Тимур Вычужанин

— Да! Разумеется, я думаю именно так! И мне совершенно непонятно, почему ты говоришь со мной об этом в таком тоне, хотя ещё буквально несколько минут назад так сильно убивался на счёт того, что развязал войну лишь из-за своих амбиций-переростков! Но, знаешь, даже не то самое худшее в войне, о чём я тебе уже сказал сегодня. Есть ещё кое-что, вылазящее у людей наружу в экстремальных ситуациях подобных войне. Убийства, хоть совершенно противны и мне, и самой природе, поскольку являются чем-то абсолютно противоестественным, всё же можно оправдать тем, что начинает слишком сильно работать инстинкт самосохранения и его среднестатистический неподготовленный обыватель уже никак не сможет пересилить, не имея при этом нужного набора моральных ценностей и психологических черт. Да и просто он поддастся эффекту толпы, которая будет бесноваться и крушить всё вокруг него. Этому, как мне кажется сопротивляться сложнее всего, а человека сама природа создала почти полностью беззащитным и невероятно слабым перед лицом её могущества, несмотря на все те достижения, что кажутся нам великими, но на самом деле не имеющими совершенно никакого значения в тех масштабах, в которых мы вынуждены существовать и сосуществовать не только с себе подобными, но и с теми, кто на нас не похож абсолютно. Так что для человека это хоть и не делает чести, но всё же, если смотреть с такой чисто физиологической и психологической стороны, отбросив в сторону уже упомянутую мной мораль, то это вполне себе можно оправдать при большом желании. С этим можно спорить, мне самому сейчас себя хочется ударить за такие слова, но я это сказала лишь для того, чтобы сравнить эту модель поведения и ту, что кажется мне ещё более отвратительной, гнусной, беспринципной, а оттого чисто человеческой. Многие пытаются нажиться на войне — вот, что хуже всего. Эти треклятые паразиты выпивают кровь из страны, которая и так уже скоро скончается от полученных ранений. И это уже, в отличие от предыдущего случая, совершенно невозможно оправдать какими-то там инстинктами. О, нет! Здесь работает то качество, которое человек приобрёл в ходе гниения тех порядков и систем, в которых ему приходится жить. Глядя на то, как успеху приходят самые отъявленные подлецы, а честные хорошие люди остаются с кинжалами в спинах гнить в сточных канавах, он тоже решает, что лучше быть богатым ублюдком, чем добрым, но нищим, да ещё и трупом. Они начинают пренебрегать теми правилами, которые, по сути, должны быть священными для каждого, но при этом они приходят к успеху, достигают заоблачных вершин, порождая при этом ещё сотни таких же мелких гниющих людишек, желающих лишь одного: высосать пользу для себя отовсюду, забывая при этом об остальных и том, что им уже никогда в жизни не потратить те деньги, что они уже на данный момент заработали, не говоря уж о тех капиталах, которые придут к ним в недалёком будущем! Даже в момент войны, когда все должны объединяться, стоять единым бескорыстным фронтом, эти гады, эти проклятые бартасовы паразиты лишь вбивают палки в колёса своими аферами, работая на обе стороны, гонясь за богатством. Им ведь совершенно не важны ни будущее страны, ни человеческие идеалы, ни те сотни разбитых жизней, что появятся в результате их деятельности. Этих людей я ненавижу больше всего на свете! И, знаешь, что самое интересное? — я повысил голос, даже сорвался на крик, думаю, меня смогли услышать даже спутники Главы, несмотря на то, что мы отошли от них и островка посреди болот на приличное расстояние, но он так и не обернулся, хотя, безусловно, догадался, что я хотел сказать. — То, что я отношу тебя как раз-таки к этой гнойной прослойке торта человечества. Да-да, именно тебя! Того, кто говорил мне, что делает всё лишь ради блага королевства, гонясь при этом на самом деле за собственной славой и опьяняющей властью. Сперва действительно может показаться, что ты всё делаешь лишь во славу людей, идей и каких-то одних тебе видимых высоких идеалов, но на самом деле это не так. От начала и до конца это было не так, потому что если бы ты всё делал действительно с чистой совестью, бескорыстно, как бартасов праведник или мученик, изображений которых полным полно в разного рода храмах, то у тебя бы всё получилось. Ты бы не погрузил королевство в хаос и беспрерывный кровавый ужас гражданской войны! Ты бы смог прославить его на весь мир, сделать куда мощнее восточного гиганта. Покорить все известные горы, одержать самые яркие, запоминающиеся, навсегда вошедшие бы в историю победы, о которых даже спустя тысячи лет слагали прекраснейшие легенды, пусть даже тогда из летописей сотрутся не только наши с тобой имена, но и само название королевства Ланд. Но этому светлому будущему ты, как и многие, очень многие другие люди, предпочёл себя любимого, пожертвовав для этого теми самыми хвалёными идеалами, возложив ещё при этом на жертвенный алтарь свою честь и парочку-другую сотен людей, которые уже погибли в стычках, не упоминая ещё тех, кто погибнет, если нам не удастся всё сделать правильно и остановить этот устроенный тобой кавардак! Так что прости, но мне не о чем тут с тобой лясы точить, пока там, не так уж и далеко на самом деле, умирают люди, горят их дома и земля, на которой они так долго работали, — я разошёлся, во мне ярко-красным неестественно ярким огнём пылал гнев, я так, наверное, никогда в жизни ни на кого не злился.

Хотелось плюнуть ему в лицо, а лучше всего просто ударить, повалить на землю. Не знаю зачем. Может, затем, чтобы увидеть этого худого, усталого, никчёмного человека, некогда бывшим самым влиятельным и могущественным в королевстве после, конечно же, самого короля, в грязи. Здесь, на болотах Даргоста, вдали от крупных городов и трактов, от тех интриг, что он привык крутить и распутывать резким ударом кинжала. Увидеть и понять, что он уже достаточно расплатился за все свои ошибки, что он всё это осознал, что он сейчас терзается не меньше, чем я на него злюсь, что он пришёл сюда не просто так, что он на самом деле хочет просто выговориться мне, а после, может, даже и предложить свою помощь в решении проблем и бед, что случились в королевстве Ланд по его вине. Потом жар сменился нестерпимым синим холодным огнём обиды и злости уже управляемой. Из-за неё хотелось просто оставить его тут совершенно одного лишь в присутствии его собственных мыслей. Дать им съесть разум Главы, подобно червякам, прогрызающим ещё не слишком дряхлое на вид яблоко, а потом найти его здесь совершенно безумным, просящим прощения у всех, начиная от простых людей и заканчивая богами, в которых (я почему-то был полностью в этом уверен) он не верил, что лишь ещё раз бы подтвердило то, что от прежнего Главы осталось разве что лицо да жёлтые глаза, свет которых стал бы уже не тем ровным и спокойным, а лихорадочным и блестящим, сумасшедшим. Но я не сделал ничего, совсем ничего. Даже не развернулся, чтобы просто уйти или же показать таким жестом, что я больше не намерен с ним разговаривать и всё, что бы он ни сказал, всё равно пройдёт мимо меня, ибо я не считаю, что есть нечто достойное и приятное в том, что бы разговаривать с человеком, виновным в смерти такого действительно пугающего, а не впечатляющего количества людей. А всё по тому, что я буквально почувствовал, как он раскрывает рот, чтобы сказать мне что-то очень важное, что-то, что, вполне возможно, перевернёт моё понимание этой войны и её причин с ног на голову. Я думал, что он уже подготовил для меня за столь длительный промежуток времени какую-то великолепную речь, которой ему бы удалось полностью отбелить своё имя и снова стать в моих глазах умным и талантливым стратегом, непревзойдённым лидером и интриганом. Приготовился её слушать, вникать, прочувствовать каждое её слово, искать тайный смысл в метафорах и между строк, но я ошибся. О, как же я ошибся, забыв о том, что Глава всегда мог уложить огромнейший смысл и силу всего лишь в одну фразу. Всего лишь одной фразой он всегда мог произвести впечатление и эффект, которого порою не добивались самые известные ораторы прошлого, изливая на своих слушателей поток слов в течение многих часов. Зная многие нюансы общения с конкретными собеседниками, он мог всего лишь какой-то ничтожной парой предложений для любого другого кажущихся совершенно постными и обыденными сказать так многое тому, к кому были обращены его слова. Так получилось и в этом раз: