Шекспир - Игорь Шайтанов

Можно, наконец, предположить, что тонкое перо — наиболее хрупкая часть памятника и пострадало первым. Известно, что реставрации подвергались большой и указательный пальцы правой руки. Так что Дагдейл мог не застать пера и домыслил мешок с шерстью вместо крышки стола.

Предмет спора — в какой мере Янсен изобразил поэта, а в какой обывателя? Об этом можно спорить, но тот факт, что две эпитафии соединяют оба эти образа, казалось бы, неоспорим. Нет, антистрэтфордианцы уверены, что эпитафия под бюстом — скрытое издевательство. Интересно только, почему его допустили родственники? Джон Холл, зять Шекспира и его душеприказчик, — выпускник Кембриджа (он вел медицинские записи на латыни, составившие целую книгу), его никак не заподозришь в неграмотности, в которой пытаются уличать все шекспировское семейство, включая его самого.

Действительно, важно выяснить — в какой мере бюст сохраняет жизненное подобие. Единственный способ это сделать — сопоставить со вторым изображением, безусловно подлинным, — гравюрой, приложенной к Первому фолио в 1623 году.

На долю этой гравюры выпало еще больше сомнений, недоумений и насмешек. Ее автор — также фламандец, чью фамилию — Droeshout — произносят либо по-английски: Друшаут, либо воспроизводя ее национальный колорит — Дройсхут. Его подпись стоит под гравюрой.

Потомственный гравер, Друшаут был еще очень молод. В момент выхода в свет фолио ему — двадцать три. Значит, если он и видел когда-нибудь Шекспира, то в раннем отрочестве. Почему этого начинающего мастера, фактически — ученика, выбрали для столь важного дела? Экономили или заказ был дан отцу, а выполнил его сын? В таком случае он справился с ним неудовлетворительно. Технических ошибок так много, что во время печатания фолио их дважды пытались править (например, добавляя тень под ухом на воротнике), а для четвертого издания изображение перегравировали, положив тени, чтобы лицо не казалось таким плоским, напоминающим маску…

Естественно, эта масочность была не раз обыграна антистрэтфордианцами: подлинное лицо скрыто, и гравюра дает это понять. Рукава модного камзола с плоеным кружевным воротником, появившегося вместо скромной одежды горожанина на бюсте, — одинаковые, оба — левые, только один рукав — вид спереди, другой — сзади. На этот счет еще в 1911 году запросили экспертное мнение критика модного журнала «Портной и закройщик». Так что получается, что человек к нам повернут отчасти спиной, что опять читается как намек на то, что есть причина скрывать лицо.

Гравюра неумелая, скажем так — не классическая. В ней изображение утрировано. Большой лоб становится непомерно большим, большие глаза — навыкате (и лоб, и глаза, как они смотрятся на гравюре, давали повод к разного рода диагнозам, нелестным для Шекспира). Хотя тот словесный портрет, которому удовлетворяет бюст Янсена, не противоречит и гравюре. Может создаться впечатление, что Друшаут видел бюст и остался им недоволен…

Раз уж так много всего придумывается с целью доказать, что гравированный портрет не имеет к Шекспиру отношения, почему бы не высказать догадку в опровержение? Молодой гравер был выбран как раз потому, что ему предстояло съездить в Стрэтфорд и скопировать единственное имеющееся изображение Шекспира. Он съездил, увидел оптовый, лишенный личности образ и решил придать ему индивидуальность. Могильный памятник не вполне годится в качестве модели для гравюры, открывающей собрание пьес. Это Друшаут понял, но не хватило умения. Примитив победил технику. Однако ошибки, как известно, родственны открытиям, и в этой странной гравюре кроме технического несовершенства проглядывает та деформация классических пропорций, на путь которой встал умерший двумя годами ранее Шекспира Эль Греко и с которой в XX веке выполнит шекспировские портреты Пабло Пикассо. Отчасти шутка, отчасти гипотеза…

Под гравюрой стихи, подписанные инициалами Б. Дж.; едва ли есть сомнение, что автор — Бен Джонсон. Стихи о том, что гравер боролся с природой, но победить ее не смог. Изобразить это лицо можно было бы только запечатлев на меди его ум. Это не удалось, так что всматривайся, читатель, не в лицо, а в книгу.

Эти стихи для непредвзятого читателя — приглашение читать, не увлекаясь рассматриванием гравюры. Для предубежденного антистрэтфордианца — указание не верить ничему, что касается Уильяма Шекспира, и читать книгу, которая написана кем-то другим, не рожденным в Стрэтфорде, не бывшим актером театра «Глобус».

Среди небольшого числа стихотворений, приложенных к Первому фолио и написанных в честь Шекспира, кроме знаменитого текста Джонсона «Памяти возлюбленного мною автора…» есть стихи Леонарда Диггса. Выпускник Университетского колледжа в Оксфорде, лингвист, энтузиаст испанского языка и литературы, оратор, а кроме того — пасынок шекспировского друга Томаса Рассела, которого тот определил присматривать за исполнением своего завещания.

Вот и еще один современник, знавший и человека из Стрэтфорда, и актера, и драматурга, — знавший их в одном лице. Или он тоже вовлечен в заговор, а свои стихи завершает издевательски? «…Шекспир, ты не можешь умереть, / Так как увенчан лаврами навечно».

Жизнь Шекспира — мировой бестселлер на любых носителях: тысячи книг, кино, телевидение, Интернет рассказывают, иллюстрируют, инсценируют его биографию.

Что в этом удивительного? Он же великий! Но не все великие вызывают такой напряженный личный интерес. Конечно, он — самый великий, это подтвердят если не все, то очень многие и среди них те, кто мог бы претендовать на первенство в литературной иерархии после него: Гёте, Пушкин, Гюго, Достоевский, Джойс… Вместо этого каждый из них положил камень в тот пьедестал, на котором высится шекспировский монумент.

Один Лев Толстой был решительно против. Но его протестующий голос кто считает парадоксом, кто объясняет чувством ревности или благородным духом независимости, побуждающим освободить британского барда от унизительного поклонения ему, по-английски именуемого bardolatry.

Все же другие национальные гении склоняют голову перед Шекспиром, отдавая ему первенство и признавая его всемирное величие. Как сказал юный Гёте: «Шекспир и несть ему конца».

Шекспировское величие было подкреплено временем, когда он жил. Ему повезло с эпохой: что-то очень важное кончилось, что-то не менее значительное начиналось… Начиналось Новое время, которое, быть может, именно сегодня, в XXI веке, подошло к своему концу Тогда его облик был неясен, угадывался лишь самыми прозорливыми, сумевшими различить небывалые прежде жизненные ситуации и характеры: Фауст, Гаргантюа, Дон Кихот, Дон Жуан… Их сочтут «вечными» или «архетипическими» образами, годными на все последующие времена, поскольку в них будут многократно отражены и узнаваемы наши судьбы и лица.