Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

родителями и дедом Данилой в церковь. Но еще до того, как Алесь и Кондрат дошли до них, из-за деревьев выступила тонковатая стройная фигура Андрея Когута.

— Ты с кем, Кондрат? — спросил, будто пропел.

— Вот, — ответил Кондрат. — Загорский. Грядет, как жених в полунощи.

— Что я, страшный суд? — ответил шуткой Алесь.

Неожиданные слова Кондрата затронули его. Он действительно пришел, как жених в полуночи, хотел увидеть Майку. Только увидеть. Иначе он больше не мог.

— Ну, не совсем страшный, — отметил Андрей. — А немного есть. — Несмело улыбнулся, скромно прикрыл длинными ресницами глаза. Алесь не понравился ему.

И почти сразу Алесь попал в объятия. Отовсюду в глаза лезло одно и то же: золотистые лохматые волосы, диковатые синие глаза, прямые носы, белозубые улыбки. Ага, вот кто-то другой: Марта, жена Стефана. А вот и сам Стефан с молодыми, но густо­ватыми уже усами — тихий, воды не замутит, Стефан.

— С пасхальной ночкой вас.

Один Стефан из всех Когутов перешел на «вы», когда Алесь окончил гимназию.

— Ты что, позже не мог?

Батюшки, Павлюк, горячий порой, но такой чаще всего со­лидный Павлюк! Павелка, ровесник, деревенский друг! И этот за какой-то месяц стал таким, что не узнаешь, перешел границу к взрослому парню: кудрявятся маленькие золотистые усики. Свит­ка на одно плечо, будто готовится драться на кулаках; магерка ухарски завернута назад.

— Эй, а меня? — рассудительный голос сзади.

Кто-то дергает за рукав. Юрась.

— Юраська-Юраська, — смеется Алесь. — А кто был голышом мужеска пола?

— Да ну тебя, — с важным упреком говорит пятнадцатилетний статный парень.

— Что «ну тебя»? — смеется Кондрат. — А кому еще вчера... что?.. Ну что, Алесь?

— Кому еще вчера бондочку давали? — подкалывает Алесь.

Хохот.

— Тихо вы, — важно говорит Марта. — Хватит уже. Вот, грех какой. Похристосуемся заранее, Алесь Юрьевич.

Глаза молодицы смеются. Она вытирает платочком рот.

— А христосоваться заранее — не грех? — спрашивает Сте­фан.

Алесь стоит среди них и чувствует, что горло словно сдавило. Ему было так плохо все последние дни, что он, попав внезапно в свой, в родной круг, держится из последних сил.

— Кого-то еще нет, — глухим голосом вспоминает Алесь.

— Меня, — и из полумрака вышла Янька Когут в беленьких сапожках и синеньком кабтике.

Алесь в шутку поднял ее, — ого!

Янька смотрела на него серьезно и строго. Удалась она не со­всем в Когутов. Рот маленький, а глаза вдвое больше, нежели у них. Уже теперь у нее была толстая коса, едва ли не в руку тол­щиной.

На тропе послышались шаги.

— Кто это тут мою невесту трогает? — прозвучал юношеский приятный голос.

— Мстислав, — взвизгнула Янька и бросилась к нему.

Алесь и Маевский встретились взорами и опустили глаза, слов­но каждый застиг другого в не совсем подобающем месте, но пре­красно понимает, почему он тут.

Мстислав вскинул ресницы, и на его губах появилась улыбка.

— Великая ночь?

— Великая ночь, друг.

И это звучало как: «По-прежнему?» — «Давай по-прежнему, друг».

И сразу, словно воспользовавшись этой возможностью и желая закрепить ее, Мстислав спросил с иронией:

— Так чего это пан Загорский приехал в церковь Мокрой Дуб­ровы?

— Потому что тут Когуты, — ответил Алесь.

— Вот счастье какое, — наивно призналась Янька. — А мы как раз хотели в Милое ехать, чтобы тебя увидеть, Алеська.

Кондрат легко толкнул ее в бок. Янька не поняла и ответила брату толчком, так, что все заметили, и скромному Андрею стало неловко.

Янька смотрела на Мстислава синими глазами, блестящими, как мокрые камешки: ловила слова.

Мстислав стоял и смеялся.

— А это почему, — с притворной наивностью заявил он. — Я тебя хотел найти. Я в Загорщину — нет. Я в Милое — нет. Куда, думаю, теперь?

— Можно бы вам... тебе... было в Раубичи, — брякнула глупая по малолетству Янька, — так там поп болен... Не гонят его хозя­ева, жалеют.

— Знаем мы, как он болен, — буркнул Юрась, — избегает по новому обряду служить.

— Вот я и говорю, — продолжал Мстислав. — Подумал я, по­думал, где ближе...

Алесь разозлился.

— Жаль, что ты меня не в Вербное воскресенье нашел, — ска­зал он. — Тут бы тебе хватило... Вербою... На святой праздничек.

Янька залилась смехом и захлопала в ладошки.

— Не я бью, верба бьет, — хохотала она, — за тыдзень Вяликдзень. Болезнь в лес, здоровье в кости. — Яньку ничем нель­зя было привести в замешательство.

— Вот я бы тебе и дал... здоровья в кости, — мрачно произнес Алесь.

Засмеялись.

В этот момент удар колокола прокатился над голыми еще, но живыми деревьями, поплыл под свежие и прозрачные звезды

— Начинается, — промолвил Андрей.

Они двинулись ближе к церкви. Толпа плыла туда же и быстро оттерла Кондрата с Андреем и Мстислава с Алесем от других.

— Ты молодец, — шепнул Мстислав на ухо Алесю. — Стало быть, решил: мир. Ладно, помирим... Она здесь. Я специально про­толкался в церковь и посмотрел.

И тут Алесь почувствовал, что он действительно больше всего на свете желает мира и согласия.

— Сейчас колокола загрохочут, — предупредил Кондрат. — Осторожно, хлопцы. Говорят, иногда от такой причины с погост­ных деревьев черти падают.

— Белиберда какая! — бросил Мстислав.

— Я и не говорю, что правда.

— Люди верят, — заявил Андрей. — Потому что будто бы когда люди в Чистый четверг свечи домой несут и кресты на всех дверях поставят, то бесы из хат убегают. Куда им деваться? На погостные деревья. Сидят голодные, холодные, так как слезть боятся. Ну, а когда зазвонит пасхальный колокол — валятся они с деревьев, как груши. Шмяк-шмяк! Некоторые ноги выкручивают.

— Ты гляди, — сказал Мстислав, — за такие еретические пред­рассудки получите вы от попа. Из униатов вас разогнали, а как были вы еретиками, схизматиками и дикарями, так и остались.

Его глаза смеялись, и, в тон ему, Андрей произнес:

— И пусть. Все равно падают. Следи, Алесь, может, какого за хвост ухватишь.

— А у него ходанская морда, — продолжил Мстислав.

У Кондрата заходили желваки на щеках.

— Тогда мы уж тебе, Алеська, поможем. Ты его только в кусты с Мстиславом затащи... чтобы начальство нас не видело. А там мы его, чтобы