Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

— И что?

— Дала согласие. Через месяц помолвка.

Алесь смотрел в угол. Потом краска бросился ему в лицо. Он ощутил тошнотворный озноб во всем теле. На миг показалось, что он сходит с ума.

— Ну, — нервничал он. — Ну... ну... ну, этого я и ждал. Неспра­ведливости... Самой отвратительной... У них это всегда так... Лишь бы причина была... Отвязаться... Отвратительный, подлый род!

И тут, неожиданно для него, взвился Мстислав.

— Не смей! Не смей их! Ты сейчас мразь! Ты — дрянь!

— Верить! Предавать! — Алесь стоял перед Мстиславом, а весь мир вокруг заливался багряным туманом.

— Не смей ее!

Алесь увидел, как пострижной брат трет одной рукой по кисти второй, словно стягивая перчатку.

— Так что? Барьер?

— Что... хочешь... Кого хочешь... Завтра же... Но ее... не смей! Убью!

Гнев куда-то исчезал. Не от страха. Просто Алесь понял. Все удушив в себе ради брата, Мстислав сейчас видел, что брат от­ступился, а значит, предал его и его жертву. И сейчас последний всплеск того, былого, удушенного, заставлял его до конца за­щищать Майкину чистоту, а значит его, Алеся, и самого себя. И значит, это было высшим проявлением той дружбы, какая редко бывает на земле и за какую они сейчас собирались платить друг другу пулею в лоб.

Мстислав внезапно осекся. Заметил лицо Алеся. Он еще никог­да не видел, как люди плачут без слез.

— Мстислав, братец! Это ты так любил ее?!

С минуту висело молчание. Потом Алесь положил руки на пле­чи Мстиславу.

— Прости. Ты — ступай к ней. Ступай. Разрушь им все. Отбей от Ходанского. Ступай.

— Никогда, — ответил Мстислав.

Назавтра Мстислав попробовал рассказать Михалине Раубич об истинной жизни Алеся, о рассчитанном оскорблении, которое творил ему неизвестный враг, о том, что лучше бы помириться, ра­зорвав ненужную помолвку, но встретил обиду, скрытую за внеш­ним равнодушием. Помолвку разрывать было будто бы «поздно». Разговор закончился ничем.

Утешал дед. Когда внук возвращался вечером в Вежу (не мог больше в Загорщине), усталый, обветренный от дневной скачки по нивам и пущам, голодный, порой мокрый выше колена (искал дороги коню), пан Данила садился возле него в библиотеке и, по­сматривая в огонь, говорил:

— Я знаю, тебе сейчас кажется, что все прошло, все окончено.

Алесь никогда не позволил бы такого разговора родителям. А деда не стоило стыдиться, от него ничего не стоило прятать. Дед знал: тут ничем не поможешь и каждый должен сам пройти это, стать мужчиной, сам найти выход. Он только ждал, чтобы именно в этот момент — не раньше и не позже — дать совет. Кризис — он понимал это — еще не пришел.

— А тем временем ничего не окончено.

— Они вскоре помолвятся.

— Вскоре. — Усталые глаза деда смотрели в глаза парню. — Помолвка — это не свадьба. И даже свадьба еще не конец. Пони­маешь, на земле существует единственная непоправимость, един­ственная безвозвратность. Это смерть. Пока она не пришла — все может измениться твоей волей либо капризом судьбы.

— Но зачем ведь так мучиться тогда?

В глубоких глазах рождались хитрые искры.

— А ты что — удобства хотел? Оно ведь ненавистно истинной любви, удобство, легкость эта.

Улыбка, словно не выдержав, появлялась даже на властных губах.

— Овидий не дурак был, когда давал совет.

— Какой?

— Заходить через окно, даже если ничего не мешает заходить через дверь. Quod datum ex, — скандировал он, — facili longum male nutrit amoren — та любовь, которую легко дарят, не длится долго.

И, стройный, горделиво-сильный, склонялся к огню.

— Вот огонь. Иногда он бывает далеко. Но все равно, пробира­ясь по сугробам, радуйся, что видишь его. Пускай пока что далеко. Со временем дойдешь... И я тебе говорю: чем больше замерзнешь, тем большим будет счастье протянуть к нему руки.

— А если совсем замерзнешь?

— Глупость! Иди! А упадешь — выйдут навстречу с огнем. Сами принесут. Мужественные не гибнут...

Качал головою.

— Не ты единственный. Вся наша приднепровская порода та­кова. Беда наша — поклонение перед теми. Горе-злосчастье какое-то. Вот и мой отец, твой прадед. А, чепуха! Этим мы над ними больше господствуем, нежели какая-то свинья дракой да оскор­блением. Нас так просто не бросишь... Не из тех... А бросишь по глупости да по привычке к бабскому извечному рабству — сама вернешься. Поклонение сильного — это, сынок, редкая вещь на земле... Так что выше нос!

Дед не утешал Он просто все понимал. И становилось легче.

...Тучи, которые день и ночь тянулись над равнинами и ярами, постепенно съедали снега. На самых высоких курганах с солнеч­ной стороны сошел снег, и в проталинах свисали пряди сухой тра­вы да курилась влажная земля.

Чернели бока курганов: предки дохнули теплом из могил.

От полудня и до первой звезды звенели над землей голоса: воз­ле скирд и на курганах девушки и парни зазывали весну. Стояли лицами на юг и бросали в прозрачный простор страстные воз­гласы.

В душу закрадывались удивительное изнеможение и мука.

Алесь словно взбесился за эти дни. С самого утра разыскивая облегчение, часто не завтракая, садился на коня и объезжал мно­гие и многие участки. Охрипший от ветра, с тяжелой от солнца головой, он рыскал от пущи к пуще, избегая деревень и больших дорог, словно очумевший от первой настоящей весны волчок-пе­реярок, сам не зная, куда его влечет и что ему надо.

Вокруг было солнце, таяли под ним серые ноздреватые сугро­бы, белели просторы. Дороги словно поднимались выше полей. И в этом большом мире только ему с его непонятным неудовлетво­рением не было места.

Первый жаворонок захлебывался над снегами, и ему было хо­рошо, так как это он только что принес и подарил нивам солнце. А что делать мне?

Тревожно кричат грачи, будто дразнят чем-то неизвестным. Внезапный страшный вскрик.

Вот на витахмовской конюшне ржет жеребец. Диким, не таким, как всегда, гиком. Такое ржание, что недаром, видимо, по­верила глупая баба из сказки словам мужика: «А это, любушка, нашего барина черти дерут, так вот он и ревет благим матом».

Сережки вербы. Сережки, сережки, сережки вербы. Зеленая на излом веточка вишни, которую, верхом на коне, можно дер­жать во рту, закрыв глаза, ощущая влажный аромат, свежую го­речь и еще что-то неизвестное.

И внезапно почти испуганно вскинуть ресницы от трубного, горластого возгласа:

— А уж, дев-ки, ве-эсна идет!!!

Издалека, из деревни,