Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

в государстве, как форме правления, но и в безгосударственном обществе. Собственно, в государстве вождизм выглядит скорее анахронизмом, и никто не предполагал в начале XX в., что в политически развитых империях может возникнуть такая архаичная форма правления. Но не одна Россия тогда рухнула в архаизм; те же процессы происходили в Европе, где появились вожди, подобные Гитлеру и Муссолини. Собственно, любой харизматичный руководитель партии потенциально уже являлся претендентом на роль вождя нации. Вождь и появляется в то время, когда появляются партии и возникают буржуазные национальные государства, возникает потребность в нации, т. е. безэтничном, гражданском обществе. Кромвеля называют диктатором, но это был типичный вождь новой формации. Парламентаризм должен был завершиться вождизмом в наиболее радикальной его форме.

Конечно, данный процесс нельзя назвать эволюцией от менее совершенных к более совершенным формам правления; т. е. от христианской монархии (королевской, царской, императорской) к парламентской демократии. В свете его фашистских и коммунистических итогов он выглядит как ре‐эволюция, как возвращение к архаичным формам через разрушение более высоких и совершенных, почти с любой точки зрения — политической, нравственной, религиозной, культурной — форм политического управления государством. Коренная же причина ре‐эволюции заключается в одном — в появлении католичества, т. е. в отступлении от подлинных задач христианства в области политической. Разрушение христианской монархии на Западе особенно интенсивно началось после 1054 г., когда западная часть Церкви отделилась от Вселенской Церкви и стала развиваться отдельно. Нельзя не понимать того, что это отделение не могло не коснуться всей Церкви и не повлиять на весь ход исторического развития. Вселенская Церковь, в том числе Русская Православная Церковь все время испытывала давление — политическое, экономическое, культурное и идейное со стороны Запада, в основе которого находилась не просто военная сила, а именно религиозное — католическое, а потом и протестантское начала. Нам уже приходилось писать о разнице «народного» в западном и востосточнохристианском его понимании[893]. Западное народное начало так и не смогло до конца получить подлинного христианского понимания веры; не смогло углубиться в христианскую аскетику на уровне православной аскетики монашества (крестьянские общежительные монастыри там не смогли появиться); не смогло овладеть святоотеческим богословием, где теория обязательно сопровождается практикой; не смогло сформировать подлинно народный идеал святости, который мог воплощаться в жизнь выходцами из любых социальных слоев, вместе трудившимися над его осуществлением. Даже на уровне приобщения к Святым Тайнам на Западе церковный клир имел прерогативы, отличные от мирских; миряне допускались только к приобщению к Телу Христову, к тому же только во взрослом возрасте. Вот почему в то время, когда в Европе, вслед за появлением протестантизма, начались буржуазные революции, народные массы на Западе имели, в отличие от западной интеллигенции и близкого ей западного монашества, — много такого, что называется язычеством, в основном, в его народно‐культурных формах. В этом смысле народные массы на Западе тяготели, в отличие от элиты, не к античным формам язычества, а к своим, родным, более примитивным формам. И архаизация их политического сознания тяготела не к античным образцам, а к эпическим и прочим героям догосударственного времени. Но именно народ, как нам кажется, сумел к XX в. пробиться сквозь толщу политической борьбы и вынести наверх свои архаические идеалы, воплотившиеся в образы политических вождей.

В России народное начало, хотя и не сразу, но к XV–XVI вв. сумело получить подлинное христианское просвещение и приобщение к вере, и поэтому здесь подобного двуязычия не существовало. Не существовало и такой элиты, которая бы тяготела к античному наследию в его светском понимании. Однако, когда начались петровские реформы и стал постепенно созидаться и расти светский, образованный на западный манер круг русских, то и в России появилась политическая среда, тяготеющая к архаизации, подобная западной. Не все образованные слои устремились к этому идеалу, лишь часть, но важно, что они были в каждом сословии, и важно, что они постепенно все более солидаризировались друг с другом. Подобные же децентрализованные процессы происходили и в народной среде. В целом, последняя была в церковном отношении просвещенной (на уровне веры и знания основных догматов) и монолитной, но появление старообрядчества незадолго до петровских реформ стало удобной нишей для проникновения в народ западных протестантских учений рационалистического и мистического толка, а также создания собственных сектантских вероучений. Это была маргинальная среда, располагающаяся в основном по пограничью, связанная с «инородцами», как тогда называли малочисленные народы, — или же с особой сословно‐территориальной группой казаков. Неслучайно все крупные так называемые народные бунты (в советское время их называли еще крестьянскими войнами) — С. Разина, К. Булавина, Е. Пугачева, — зарождались в казачьей, пограничной среде, и включали в себя самое разное, в этническом отношении, население. Образ казачьего атамана и стал в народной среде идеальным образом вождя.

Однако неверно было бы считать вождя народной заменой образа царя, хотя и возникали порой в народной среде определенные иллюзии, которые как будто бы указывали на это. Например, Е. Пугачев, провозглашавший себя императором Петром III. Тем не менее считать так нам кажется ошибочным, не соответствующим историческим реалиям времени. Выше уже говорилось о двух антимонархических формах понимания власти — народной и элитарной, которые начали складываться на Западе, после отделения Католической Церкви от Вселенской и которые были едины в ре‐эволюции, возвращении к архаичным политическим формам властедержания. По сути, эти две формы на Западе были едины в одном — это было отступление от естественного хода истории, задаваемого христианством, и искусственное возвращение на некие старые начала, как они понимались этими двумя силами на новом историческом этапе. Головной, интеллигентский проект осуществлялся, хотя и разными интеллигентскими силами, но едиными в своем интеллигентстве; в одном случае это были интеллектуалы (художники, поэты, философы, ученые), поддержанные частью политической элиты, в другом — народные умельцы и мыслители, выдающиеся ремесленники и купцы, знатоки и ревнители народных обычаев и народной культуры.

В России не было ни такой концентрации интеллигентских сил в городах, не было и собственной почвы для их появления, поэтому страна знакомилась с европейским вождизмом напрямую через западных купцов, интеллектуалов, политиков, а потом и через реформы Петра I, что открыло путь западноевропейского опыта. Россия (в лице элиты и простого народа) познакомилась с этим опытом как европейским интеллигентским проектом, в котором уже торжествовала светскость, а богоборческие мотивы были еще скрыты за философскими системами. Но в те же годы, под влиянием церковного раскола, подобный же процесс наблюдался и в простонародной среде, раскол провоцировал появление вождизма, конечно, в своих специфических формах. Вот почему мы можем констатировать, что «русский вождизм» рождался в двух ипостасях; в его русской, простонародной форме и западной, элитной форме, отличающихся