Общие вопросы этнографии русского народа. Традиция. Этнос. Религия - Олег Викторович Кириченко

в России исповедовала политический антимонархизм (в противоположность народному монархизму, который был не только политическим), и отсюда вытекала ее крайняя политизированность. Она видела свою реализацию только в политической сфере. На Западе аналогом нашей интеллигенции (хотя и считается, что интеллигенция существовала только в России) оказалось третье сословие — буржуазия, разрушительница феодальных порядков. Двигая историю в сторону радикальных перемен, буржуазия также видела себя коллективной личностью, но не политически, а экономически коллективной. Буржуазия словно говорила: «Довольно править политикам, на их место идут люди дела: торговцы, купцы, фабриканты, — все, кто готов не пожалеть жизни ради хорошей прибыли». Презрение к богатству, которое выказывала русская интеллигенция до начала XX в., было, скорее презрением к аристократическому, а не буржуазному богатству, потому что как только буржуазное богатство приобрело силу, интеллигенция сразу пошла к нему на службу. Тем не менее определенная разница между российской и западной интеллигенцией (буржуазией) все же существует: российская интеллигенция стала политической интеллигенцией, в то время как западная — экономической. Из этих приоритетов выросли в XX в. свои самобытные формы жизнедеятельности. В России после революции 1917 г. утвердилась власть, устроенная в форме вождизма, на Западе политическая власть, как и общество, стали лишь выражением господства капитала, экономической власти.

Социальная почва для появления советского вождизма

Формирование советского (светского, атеистического) вождизма напрямую связано с деятельностью интеллигенции. Почвой для монархизма являлся русский православный народ, именно народ, как особое этническое, религиозное и гражданское сообщество. Потому монархизм и мог существовать только в рамках строго религиозной или религиозно подчиненной светской традиции, что народ‐этнос поддерживал такую власть, как соответствующую своему этническому (а не только религиозному) самосознанию. Для вождизма нужна была принципиально иная социальная почва, лишенная этнической составляющей или на каком‐то историческом этапе частично лишенной ее. Ею стала в России атеистическая интеллигенция (считавшая себя поначалу русской, но не верующая в Бога), в дореволюционный период представлявшая из себя разносословную группу, а в советское время ставшая частью советского народа. Это была разнородная масса людей, которым советская власть через всеобщее бесплатное образование (низшее, среднее и высшее), через массовую советскую культуру и спорт — прививала своего рода «ген» советской интеллигентности. Отличительной чертой советской интеллигентности был не только атеизм, но и интернационализм, который, особенно в русской среде, должен был осознаваться и как отказ от собственной этнической идентичности. Во всяком случае, от важнейших ее частей, и прежде всего — от государственного этнического гражданского самосознания в пользу советского без‐этнического.

В чем заключались принципиальные отличия монарха от вождя, кроме того, что светский вождизм — это отрицание монархизма, антимонархизм? Один — помазанник Божий, власть, которая освящена и благословлена, укреплена Божьими дарами, другой — самозванец, революционер, узурпировавший власть в результате революционного переворота, подготовленного многими годами террора и лживой пропаганды. Последний получает власть не потому, что он достоин ее (по причине невозможности монарха удержать власть), а потому, что действует хитростью и коварством, пользуется простодушием, детской верой народа, а также тем, что земная жизнь полна несовершенства и можно убедительно пообещать сделать ее совершенной, разумной и справедливой. На стороне будущего вождя — грозное политическое оружие, которое монарх считает недостойным употреблять: террористические организации, политические партии, масонские ложи, откровенно лгущие средства массовой информации, двуличные люди (интеллигенция), получающие от государя все материальные блага и действующие против него. Антимонархизм в вождизме проявлялся, таким образом, в намеренно‐целенаправленном движении к свержению монархической власти любыми способами, от террористических до революционных, не гнушаясь и гражданскими войнами. В этом же антимонархическом контексте вождизма следует понимать и всю западную, постхристианскую политическую модель, связанную с парламентаризмом. Там, где кончается подлинный (не декоративный) монархизм, там сразу начинается вождизм (от либеральных до радикальных его форм). Это заставляет нас признать, что современный мир живет в вождистском обществе, в общем‐то, не соответствующем его христианскому статусу[887]. Русская Православная Церковь уже дважды за постсоветский период (при патриархах Алексие II и нынешнем — Кирилле) высказывалась на предмет своей неприверженности к тем или иным политическим формам правления, дистанцируясь и от монархии, мотивируя свою позицию неотмирностью Церкви и несвязанностью ее с какой‐либо политической системой. Как нам кажется, это проявление слабости конкретных людей, а не Церкви, конечно, потому что данный тезис прозвучал от лица не всей полноты Церкви, был поспешным, не до конца продуманным. Конечно, нельзя не согласиться с тем, что Церковь, как Тело Христово, не от мира сего и она, действительно, не нуждается в преимуществах той или иной формы земной власти. Но Церковь — это еще и собрание верных, это народ Божий, это социальный аспект сложного церковного бытия; и эта Церковь, безусловно, предпочитает монархическую форму правления, как наиболее соответствующую небесной иерархии и наиболее полезной для социального единства народа. Православная Церковь может существовать в любом обществе, но при монархии она имеет несравнимо большие возможности духовно опекать народ и защищать его веру, осуществлять миссионерскую деятельность. При монархии она в наименьшей степени зависит от светской власти и в целом государства. Как бы ни обвиняли синодальный период в узурпации государством церковной власти, но именно тогда Церковь была включена (по законам эпохи модерна) в контроль и духовное окормление светской части общества и государства, чтобы светскость не была атеистической, а была духовно‐религиозной, православной. (И не вина Церкви, что выросла тогда, как страшный сорняк, атеистическая светскость, которую принято связывать с именем интеллигенции.) Эта, особая, похожая на административную деятельность (но не сводимая к ней!) и стала поводом для обвинения синодальной Церкви в узурпации. Эти «чиновнические» функции Церкви не мешали ей широко и глубоко миссионерствовать, утверждаться в святительстве, преподобии, блаженстве, в полной мере окормлять народ Божий. И всё это благодаря православному монарху, хотя и императору, т. е. выполняющему не только религиозные, но и обширные светские цивилизационные функции.

Монарх отвечает за народ перед Богом, вождь — за советский народ, перед партией. Монарх заботится о народе как отец, а дары, получаемые им при помазании, он тратит на материальное и духовное благоденствие народа. Для него народ — это «народ Божий», т. е. идущий с помощью Церкви к духовному спасению, и царь — первый, кто за это отвечает. Для советского вождя народ — это сила, которую необходимо использовать, чтобы построить коммунизм, защитить в первую очередь себя, во вторую — советскую власть; народ для него — основа для коммунистических побед во всем мире. И одновременно, для вождя народ — это только формирующаяся масса, в которой много старого, враждебного коммунизму и потому этот народ надо тщательно просеять, жестко отделить зерна от плевел