Верный Руслан. Три минуты молчания - Георгий Николаевич Владимов

себе в койку.

– Сень, – вдруг позвал Митрохин, – что там на мостике говорят? Потонем?

Тут я немножко взбесился.

– А что на мостике, больше твоего знают? Свой «голубятник» не работает?

Он не обиделся. Сказал мне печально:

– А я, знаешь, письмо нашёл в телогрейке. Своё, домой. Хотел на базе отдать и забыл.

– Ну, братана ты хоть встретил.

– Да. С ним-то я попрощался. А баба письма не получит.

– Ты спи давай. Хочешь – я свет вырублю?

– Не надо.

– Ты ж не заснёшь со светом.

– Я и так не засну. А со светом всё-таки легче как-то.

Я лёг в койку и вытянулся. Устал я, как ни разу в жизни.

– Слушай, – я вдруг спросил, сам от себя не ждал. – А ты почему с открытыми глазами спишь? Ты про это знаешь?

– Знаю. Это давно у меня. Я уже раз тонул. И так же вот свет погас. Потом даже в психическую больницу попал.

– Ну, ведь тогда же всё-таки выплыл. Может, и теперь…

– Сколько ж верёвочке виться, Сеня?

Он что-то начал рассказывать мне, про какие-то свои предчувствия, но я уже не слушал, дремал. И не мешало мне, что перекатывает в койке.

Сколько я проспал? Мне показалось – минуту. Так оно, верно, и было.

Я услышал – кто-то бежит, врывается в кап. И сапоги бацают по трапу – наши, полуболотные. Двадцать ступенек трапа – двадцать ударов мне в уши. И крик:

– Бичи, подымайсь! Есть работа на палубе! – Это Серёга орал, как будто мёртвых будил на кладбище. – Шотландец тонет! Шотландца идём спасать!

Глава пятая

Клавка

Пусть жалок раб в селении глухом, Далёком от тебя, как своды неба эти, Но если женщина грустит о нём, Я вижу в этом знак, что стоит жить на свете. Японская танка

1

Я лез по трапу и видел – оба прожектора врублены, но светят, что называется, один другому: заряд валил, какого я не видывал. Снизу его хоть смывало волной, а на мачтах, на вантах нарастали бороды, как на соснах в тайге.

Сколько прошло, как Серёга обратно побежал на руль, а в кубриках не шевельнулись. Один я вышел сдуру. Вдруг из снега вынырнула фигура – огромная, лица не видно под капюшоном. Надвинулась на меня, и я узнал «деда».

– Ты, Алексеич? – потащил меня вниз. – Почему же не выходят? Работа есть на палубе.

На комингсе кто-то сидел. «Дед» об него споткнулся, выругался и посветил фонарём. Это Митрохин сидел, таращил глаза.

– Совсем хорошо. Ещё один пробудился.

Но я-то знал, что он спит, хотя оделся и пересел сюда из койки. Я его взял под мышки и отсадил, чтоб можно было пройти в кубрик.

– Подымайсь!

Не шевельнулись.

– Да, – сказал «дед». – Так не выйдет.

Он перешагнул в середину кубрика, раскинул сапоги, роканы, телогрейки, стал отдёргивать занавески.

– Сварщик! – «Дед» узнал Шурку, стал его трясти. – Замлел, сварщик? Ну, встанем, подымемся…

Шурка замычал, но глаз не открыл. «Дед» его вытащил из койки, пересадил на стол. Шуркино лицо запрокинулось – совсем неживое.

– Ты подержи его, – сказал «дед». – Этот-то наш, в активе. Я за другого примусь.

Другой был Васька Буров. Лежал он такой успокоенный, руки на груди, бородёнка выставилась в подволок. Хоть медяки ему клади на глаза. «Дед» к нему присел на койку, взял за плечи и посадил.

– Вставай, артельный! Не спишь ведь.

– Ну, не сплю, – сказал Васька с закрытыми глазами.

– Людям надо помочь, такое положение. Я-то думал – артельный наш, главный бич, первым на палубу вышел, как политрук в атаку, другим пример показал. А он тут лежит. В белой рубашоночке, хорошенький такой… Помирать что ли собрался?

– Тебе-то что?

– Да зачем же, это от нас не уйдёт. А люди без нас погибнут, если ты не встанешь.

– Какой там ещё шотландец! Никуда я не выйду.

– Выйдешь. Я не шутя говорю.

Я сказал «деду»:

– Ты только не бей его.

– Зачем? Он сам встанет.

Шуркина голова перевалилась ко мне на плечо. Он мычал и понемногу очухивался. А «дед» встряхнул Ваську, и Васька открыл глаза. Лицо у него сморщилось, вот-вот он заплачет.

– Сами-то уже пузыри пускаем…

– Но у нас-то хоть надежда есть, а у них – никакой. Ну, артельный! О чём ты думаешь, мне хоть скажи…

– Мало ли о чём… Чего ты с меня начал? Молодые есть, а я – старый.

– Сколько же тебе?

– Сорок два.

– Вот это здорово! Что ж про меня-то говорить? Совсем, значит, песочница? Нет, это неинтересный разговор.

«Дед»