Хивинские походы русской армии - Михаил Терентьев

На ночлегах положено было колонны устраивать в продолговатый четвероугольник, для чего из авангарда высылались топографы, которые и расставляли в надлежащих местах казаков для указания каждому ряду, где ему становиться; казаками обозначалась внешняя линия и главные части лагеря.

С приближением к месту становища два наружные ряда верблюдов из каждой половины колонны (несшие, как выше сказано, громоздкие вьюки) отделялись от колонны вправо и влево и, вытянувшись в одну нитку, обходили около вызванных вперед на линию казаков так, что верблюды правой половины колонны составляли правую наружную сторону лагеря с прилежащими к ней половинами переднего и заднего фасов, а два ряда левой половины — левую сторону лагеря с прилежащими ей половинами фасов. В переднем и заднем фасах оставлялся посредине проход шагов 30 шириною.

Тюки наружных рядов клались один возле другого и чаще, нежели тюки прочих рядов; остальные затем вьюки правой и левой стороны колонн клались параллельно правому и левому фасам лагеря, шагах в 30 от него. При таком порядке расположения длина внешней линии лагеря самой большой, или главной колонны занимала около 600 шагов, ширина же около 400 шагов.

Позади наружного ряда вьюков переднего фаса, шагах в 30 от него и против оставленного прохода, ставились кибитки уральской сотни; по правую и левую стороны их ставилось по роте пехоты; тяжести этих частей сложены были перед кибитками в линию, образуя род прикрытия, позади которого ставились в козлы пики и ружья; коновязи казаков были за кибитками.

На заднем фасе против интервала же и шагах в 30 позади наружных вьюков становились лодки и понтоны; правее и левее их по роте пехоты, имея вьюки и ружья расположенными так же, как и в переднем фасе; за лодками — кибитки лодочной прислуги, за ними гурьевские казаки и артиллерийская прислуга горных единорогов; затем коновязи лошадей горных единорогов. За правым фасом в таком же порядке располагались два эскадрона Уфимского полка, а за левым фасом — две сотни оренбургских казаков.

Затем, в средине лагеря, становился артиллерийский парк, потом штаб, госпитальные кибитки и церковный обоз; далее маркитанты и, наконец, принадлежащие к колонне верблюды и верблюдовожатые киргизы. Таким образом, приняты меры для обезопасения киргизов в случае нападения неприятеля, а также и против намерения их убежать ночью из лагеря или возмутиться.

На всех углах лагеря, позади внешних вьюков, были караулы; на двух противолежащих углах, по диагонали, ставились орудия, и для удобства обстреливания обоих прилежащих фасов вьюки впереди их были выложены полукружием, представляя род турбастионов.

На ночь парные часовые, высылаемые от угловых караулов, становились шагах в 30 впереди внешних тюков.

Четвертая часть пехоты и конницы назначалась дежурною; кавалерийская часть высылала дневные и ночные разъезды и бекеты и содержала в ночное время конных часовых вдоль внутренних рядов тюков, для предупреждения замеченного уже расхищения запасов.

От стужи и усиленных работ аппетит усиливался: казенная дача была для многих недостаточна. Даль говорит: «Едят, как акулы, а работают, как мухи». Попытки киргизов и даже солдат к похищению продовольствия из тюков, обкрадывание офицеров с каждым днем повторялись все чаще.

Иванов рассказывает, как ходили воровать дрова у самого Перовского. Дело в том, что для штабных наделали печек из железных ведер и все дрова уходили в них. Солдатам же, под конец, не только не давали для костров, но даже для парки горячей пищи. Морозы доходили до 40°, и положение людей было ужасное, а штабным и горя мало!

Впрочем, не всем штабным. Даль тоже состоял при штабе, но долго отогревался только в кибитке Перовского. «Первые три недели, — говорит он, — мы, по глупости своей и по избытку совести, жили без огня, без всякого удобства; ныне все это изменилось к лучшему: мы воруем дрова и уголь не хуже всякого». На дрова, по его словам, шли казенные ящики и бирки с нумерами верблюдов…

Здесь кстати упомянуть об ученых этой ученой экспедиции. Их было всего два: естествоиспытатель Леман и астроном Васильев. Жили они в одной кибитке с Далем и Ханыковым. Леман был крайне простодушен и доверчив, почему и служил предметом вечных шуток… Вот одна из них, рассказанная Далем: 10 января сидели сожители в кибитке вокруг огонька; в чайнике у них был спирт, они вылили его и положили в чайник снегу, чтобы растопить и выполоскать водою посуду; поставили на огонь. «Леман, ничего этого не зная, взвыл по-верблюжьи и зарычал львом, когда голубое пламя внутри чайника стало пробегать по снегу. Мы с своей стороны отвечали преспокойно, что это не диво и что здешний снег всегда горит. Ist es möglich? Ware es möglich? Das ware doch des Teufels! — Словом, у нашего ученого ум за разум зашел; он начал доказывать, что в снегу могут находиться горючие частицы щелока и т. п., выскочил сломя голову из юлламы, ухватил, как вдохновенно беснующийся, комок снегу и поднес его к огню, — но снег не загорался…»

Потом ему поднесли череп барана, уверяя, что это голова дикого осла, найденная на древнем поле сражения… Взял ли Леман череп в свою коллекцию, Даль не говорит.

На конницу возложено в случае надобности высылать застрельщиков на подкрепление пехоты. Конные часовые (при внутренних рядах тюков) во время тревоги должны были оцеплять место, где расположены киргизы и их верблюды.

Это построение, столь замысловатое и красивое на чертежи, казалось весьма удобным на бумаге — не таково оно было в действительности: для соблюдения строя требовалось, чтобы все верблюды трогались враз, и потому навьюченным приходилось лежать и ждать остальных, тогда как при обыкновенных караванах, даже и в несколько ниток (или рядов), готовые не ждут, а идут вперед, приходя ранее и на привал. Еще такое построение понятно в виду неприятеля, а за 1000 верст от него не стоило тратить столько времени и труда на то только, чтобы караван шел «боевым порядком». Что касается нападений наших степных хищников, то они были положительно немыслимы ввиду принятых мер, т. е. охранительных отрядов и промежуточных укреплений.

6 декабря был мороз более, нежели в 32 °Р (ртуть в термометрах замерзала). Отряд дневал на Биш-Тамаке и торжественно отпраздновал тезоименитство императора Николая.

По тогдашней военной форме люди должны были явиться на парад чисто выбритыми, с выкрашенными или, вернее, намазанными черной мазью (из сала и сажи) волосами и усами. Люди переносили немало страданий, бреясь на морозе и потом отмывая свою помаду!

Ввиду жестокого мороза и сильного северо-восточного ветра богослужение ограничено было кратким молебном. Начальники колонн отправились к Перовскому и доложили ему, что за отсутствием топлива и неимения, почти месяц, горячей пищи, войска находятся на краю гибели… Перовский разрешил отдать войскам на топливо лодки и дроги, на которых они везлись, отдать также канаты, предназначенные для флотилии, запасные веревки, запасные кули — словом, все, что может гореть. Но этого хватило только на несколько дней, а затем было объявлено, чтобы люди сами вырубали топорами из мерзлой земли корни растений, так как больше им давать нечего! Лучше всего горели осмоленные лодки и канаты.

Главная колонна 7 декабря двинулась с Биш-Тамака при 30° мороза около 10 часов утра. Снег, затвердевший от стужи, хрустел под ногами; взору не представлялись более кусты тальника: вдали виднелись только белоснежные вершины холмов, ярко освещенные солнцем. Едва колонна отошла 7, 5 или 8 верст, задул северо-восточный ветер, поднявший тучи снеговой пыли, и быстро перешел в буран.

За тучами снега, которые неслись по степи и покрыли все небо, нельзя было различать предметов и за 20 шагов. К счастью, ветер дул не совершенно прямо в лицо: иначе при такой стуже перезнобился бы весь отряд. Сила бури была так велика, что нельзя было дышать, стоя против ветра, потому что захватывало дыхание; холод проникал до костей. Лошади и верблюды отворачивались от ветра, сбились в кучи и жались одни к другим. Порядка при движении невозможно было соблюсти. Чтобы не растеряться в этом снежном тумане, колонна немедленно стянулась и стала лагерем.

Войска мигом разгребли снег для постановки кибиток, поставили их входом от ветра и пригребли к кибиткам снегу, чтобы не поддувало под низ. Буран бушевал всю ночь и притих только на другой день в три часа пополудни.

После этого бурана снегу в степи заметно прибавилось, и тут-то пришлось отряду почувствовать всю тягость степного зимнего похода, особенно при переходе оврагов и лощин, занесенных снегом.

В особенности плохо приходилось пешим: по пояс в снегу, они едва пробивались вперед (это весьма характерно называлось: пахать снег). Если кто и тянулся по следам верблюда, то все равно должен был беспрестанно сворачивать с дороги, чтобы обойти упавшего верблюда, поднять свалившийся вьюк, привязать отвязавшуюся веревку бурундука и проч.