Эпоха Регентства. Любовные интриги при британском дворе - Фелицити Дэй

Поначалу ее развлекала откровенная неуклюжесть доктора Моргана, и она с легкостью отвечала на его безобидные заигрывания явно с подачи Аберкорнов. Будучи склонной к флирту настолько, что даже ближайшие подруги называли ее кокеткой, Сидни «с явным восторгом» использовала свои сильные стороны – харизму, уверенность в себе и чувство юмора, снискавшие ей массу поклонников вопреки тому, что красавицей она явно не была. По крайней мере, в понимании современников, указывавших на такие ее изъяны как низкорослость, кривобокость и чуть косящие (при всей их выразительности) большие глаза.

Перед так и лучившимся вниманием к ней застенчиво-сдержанным Чарльзом Морганом она, по ее позднейшему признанию, устоять просто не могла. Он был иной породы, нежели большинство прежних почитателей, которых она завоевывала из числа пусть и смекалистых, но дублинских юристов, священников и военных. «Армия мучеников-страдальцев по Сидни», – так их называла ее сестра Оливия, поскольку сама Сидни, нежась в лучах их лести, никого взаимным вниманием не удостаивала. Кроме, разве что, барристера сэра Чарльза Ормсби – циничного и острого на язык, но ничем не привлекательного вдовца, с которым у нее некогда случился необъяснимо затяжной роман. Подобно Ормсби (и лорду Аберкорну) все ее прежние поклонники были непременно много старше нее и попросту видавшими виды людьми, снизошедшими до щедрых комплиментов в адрес «умной юной души». Но доктор Морган, будучи идеалистом, в искусстве романтики не разбирался. Успев к своим всего-то тридцати годам жениться и овдоветь, он был тих и чуток, «слишком честен, чтобы шутить с правдой» и «недостаточно сведущ, чтобы блистать в обществе». Будучи достаточно красивым в общепринятом понимании, на придирчивый взгляд Сидни он смотрелся «слишком добропорядочным», – и недоставало ему немного плутовства во внешности или манерах, чтобы «дико влюбиться в него». Ну так на то он и был истинным образчиком респектабельности: родился и воспитывался в Лондоне; учился в Итоне и Кембридже; владел несколькими языками; хорошо играл на рояле и пел; был начитан по всем новейшим вопросам науки и философии. Вдобавок ко всем прочим достоинствам доктор Морган располагал еще и вполне уютным частным доходом на сумму около 500 фунтов в год сверх жалования от Аберкорнов.

Привычно фривольный поначалу флирт Сидни очень скоро перерос в нечто бо́льшее, и она стала описывать Чарльза не иначе как друга. На самом деле в ее письмах той поры постоянным адресатам она отзывается о нем с энтузиазмом, заставляющим заподозрить влюбленность, называя его и «необычайно талантливым», и «любезнейшим и самым что ни на есть доброжелательным человеком». Очевидно, они проводили вместе уйму времени. Он подтянул ее итальянский, сообщала она, выражала восхищение «смелостью и оригинальностью мнений» Чарльза и подтверждала, что он «обдумывает всякий важный предмет вместе с нами».

Со своей стороны Чарльз быстро решил, что хочет большего, чем просто дружба. Всего лишь через месяц после знакомства он с подачи Аберкорнов сделал Сидни предложение. Ошеломленная, похоже, столь стремительным развитием событий она писала отцу 20 августа: «Дорогой мой папа, я… даже теряюсь, с чего начать обращенную к тебе просьбу о том, чтобы ты – короче, отпустил меня замуж за доктора Моргана, за которого я не выйду, если ты этого не желаешь. Смею сказать, что и сама понимаю, насколько ты будешь ошеломлен; но я и сама в еще большем смятении, ибо лорд и леди Аберкорн так поторопили это дело, что я действительно не понимаю, к чему все это и как мне быть».

Ни слова о собственной роли в романе. Из всех писем, разосланных ею по этому случаю, следовало, что она ощущала себя прямо-таки скромной девой, вынужденно мирившейся с ухаживаниями и обескураженной пылкостью, на которую она «невольно вдохновила» Чарльза. Однако, по неизменным утверждениям всех ее биографов, Сидни вообще любила править, приукрашивать и перетасовывать факты из своей жизни для придания канве событий пущего драматизма, причем порою до потери всякой связи написанного о ней с реальностью. К 1 сентября она окончательно самоустранилась из этого романа. «Человек влюбился в меня… и чуть ли не взял в жены, прежде чем я успела понять, где я и к чему это все», – сообщила она подруге, добавив для верности: «Я же отказывала ему и отвергала его снова и снова». Между строк ее писем легко читается, однако, что она вполне осознанно давала Чарльзу понять, что отвечает взаимностью на его чувства. И, хотя она никогда по-настоящему не признавалась кому бы то ни было в своей любви, все, что она ни сообщала о нем своим конфиденткам, выдавало ее решительную увлеченность состоявшимся по жизни и очарованным ею Чарльзом: «…за вычетом его дикой, беспочвенной любви ко мне, это существо – само совершенство, – изливала она свои восторги в очередном письме. – Самый мужественный, чтобы не сказать отважный строй мыслей, объединенных таким добросердечием и благорасположением, каких я ни у единого человеческого существа не встречала».

Кристально ясно получателям этих ее писем было одно: ее тревожит стремительность развития этого ее неожиданного и совершенно «непредусмотренного» романа. Из следующей серии ее веерных посланий все узнали, как Сидни спланировала и совершила побег из золоченой клетки, в которую вдруг превратился Баронскорт, и купила себе глоток вольного воздуха. Под предлогом необходимости проведать больного отца она в конце сентября сбежала в Дублин, пообещав Чарльзу вернуться через две недели. Однако недели обернулись месяцами, и в декабре она была все еще там. И отнюдь не у отцовского одра и не в тихих раздумьях, а в буйстве вольного разгула и флирта по балам и вечеринкам, пока ее суженый маялся у Аберкорнов, терзаемый день ото дня усиливающимися чувствами ревности и отчаяния.

Что это было? Злонамеренное кокетство, как подозревали некоторые? Попытка вынудить его расторгнуть помолвку? Или просто нежелание вступать в брак, как таковой, с учетом всего того, что приходилось принимать на себя и от чего отказываться молодой жене? Сама Сидни будет оправдываться перед Чарльзом за эту предсвадебную эскападу следующим образом: «…в начале этого дела было так много СИЛЫ, что сердце мое испуганно отшатнулось от естественного курса, принять который было нужно». Если ей трудно было смириться с идеей вступления в брак, все маневры леди Аберкорн наверняка действовали на нее удушающе. Еще даже до того, как Сидни написала отцу письмо с просьбой дать согласие, маркиза с мужем не только выправили разрешение на этот брак и купили своей протеже кольцо, но и проследили за устройством для молодых много чего еще. Самым возмутительным их маневром стало то, что они неведомо каким образом уговорили Лорда-лейтенанта Ирландии герцога Ричмонда