Пост-Москва - Олег Петухов

Я сидел среди боевых товарищей, мы пили кукурузный самогон, травили анекдоты, шутливо переругивались — все было, как обычно, но что-то не давало мне покоя, какое-то неясное ощущение неподлинности бытия, как будто я был не на своем месте, и все мы и каждый из нас был не на своем месте. Или не в своем времени. Или и то и другое вместе.

Вот напротив меня сидит Резиновый Утенок. Редко так бывает, чтобы ник, прозвище абсолютно не подходил к внешности человека. Утенок весил за сто килограммов. Сто килограммов медвежьего мяса, сплошь покрытых тату. Глядя на его бритый череп и цепкий взгляд глубоко посаженных глаз ни за что не догадаешься, что перед тобой не примитивный «бык» из какой-нибудь местной банды, а студент-отличник с биологического факультета столичного университета. И, к тому же, добрейшей души человек. Правда, его доброта не распространяется на противника, естественно, без всякого намека на садизм. Просто не становитесь у него на пути. Лично я предпочел бы биться с ротой гастов в одиночку, но только не иметь Утенка противником, даже целым взводом.

И тем не менее, я ловлю себя на мысли, что Утенок никогда не рассказывал о своей учебе, хотя мне откуда-то известно, что он учится в университете. Никогда не шла речь о том, что ему надо сдать зачет или экзамен. Никто из нас не видел у него ни учебников, ни конспектов, ни зачетки. Утенок всегда был при отряде, появляясь будто ниоткуда в нужный момент, и так же неожиданно растворяясь среди развалин в минуты затишья.

Сейчас Утенок вместо привычного серфинга в Сети листает книжку с моей рожей на обложке. Изредка он хмыкает и поглядывает в мою сторону. Это какое-то недоразумение, считаю я, и оно имеет простое и логичное объяснение. Что-то вроде — перепутали фотографии в издательстве, даже банальный розыгрыш. И тем не менее оставалось нечто неясное, и оно все сильнее меня тревожило.

Вокруг меня старые соратники по борьбе — Ведьмочка, прекрасно владеющая всеми видами холодного и не очень оружия, Эдвард Руки-Ножницы, которого мы за глаза зовем «эстонцем» за непрошибаемое спокойствие профессионального снайпера, хотя в той, другой — штатской — жизни он работает педиатром; амбал Брэд Питт, способный за один присест уговорить килограмм водки, а потом в полной выкладке совершить марш-бросок вокруг Садового кольца за добавкой, если потребуется, а я не помню, чтобы добавка когда-нибудь не потребовалась бы; Кадаффи, сухопарый поживший по виду бурно и с огоньком мужчина с полуседой небритостью, переходящей в бородку, но так и не перешедшей до конца, о котором мы не знали ровным счетом ничего, кроме того, что он волшебник взрывчатки и повелитель самодельных бомб.

Я сижу среди бойцов своего собственного отряда и пытаюсь не морочить самому себе голову какими-то смутными ощущениями и неясными подозрениями, но взгляд мой опускается, и я словно впервые вижу свои руки, в пороховой копоти и всепроникающей пыли, но почему-то с хорошо обработанными ногтями — кто и когда делал мне маникюр? Я разглядываю свои берцы и не могу вспомнить, при каких обстоятельствах я их приобрел. Ладно скроенная полевая форма с нашивкой на груди моего имени — «Фидель», почему она практически чистая, если я ее никогда не стирал?

Я отгоняю все эти бредовые мысли, наверняка дает о себе знать усталость и напряжение долгого и трудного дня, как вдруг у меня вырывается вопрос, так что вначале я даже не могу понять, вслух я его произнес или подумал про себя, но по внезапно повисшей тишине догадываюсь, что не просто вслух, но громко и отчетливо. Настолько громко и отчетливо, что мой вопрос услышали все:

— Ребята, вы когда последний раз срали вообще?

Иван сидел в камере полицейского участка. Здесь было три глухих стены, покрашенных зеленой комковатой краской, а вместо четвертой была решетка от пола до потолка. Мебели не было никакой, если не называть мебелью дощатый помост в виде подиума на, примерно, треть площади камеры. На этом помосте можно было сидеть, а можно было и спать, подложив ладонь под голову. Спать на досках — это было так по-конфуциански, что Иван даже попытался подремать, но, естественно, не смог. События вчерашнего вечера и нынешнего утра не давали ему ни покоя, ни избавления от ощущения безграничного абсурда. Он просто не мог быть здесь! И не потому, что он не чувствовал за собой никакой вины — он не такой уж наивный мальчик, чтобы не знать, что по законам Москва-Сити виновен любой и каждый всегда и везде, — нет, вину он чувствовал ежедневно и повсеместно, но просто потому, что обвинение в проникновении в жилище, нападении и изнасиловании, особо изощренным способом и многократно, любимой девушки, которую он готов носить на руках, сдувать пылинки и возводить на пьедестал — и что бы там еще делали влюбленные по уши дурачки? — это обвинение было полной бессмыслицей.

Бессмысленным ему виделось и поведение Даши. Ее тоже привезли в отделение, хотя, естественно, и отдельно от него — он ехал в автозаке в наручниках. Полицейские вели себя с ним жестко, но достаточно корректно, как видно, обвинение его в изнасиловании их не слишком-то впечатлило, но и мешкать с выполнением их указаний они не давали.

Когда его вели в камеру для задержанных, в открытой двери одного из кабинетов — комнаты для допросов? — он увидел мельком Дашу. Она сидела за столом и что-то писала. Спутанные волосы лезли ей на лоб, но она будто не замечала этого. Взгляд ее был рассеян и будто обращен в себя, как показалось Ивану. Ивану показалось, что Дашу гложет глубоко запрятанное внутри беспокойство, но, естественно, он мог ошибаться.

Он сидел в камере уже пару часов в полном одиночестве, мимо проходили сотрудники полиции в бронежилетах и с автоматами, секретарши или кто-то по виду типичные секретарши. Никто не обращал на него никакого внимания. Это было понятно Ивану — вряд ли дровосек станет разглядывать каждое полено. Но тут вдруг к решетке его камеры торопливым шагом подошел офицер полиции, судя по погонам довольно важная здесь шишка, и как-то неуверенно сказал ему:

— Вам тут звонят…

И протянул Ивану телефон сквозь решетку. В замешательстве Иван вскочил со своего деревянного насеста, взял трубку и поднес к уху.

Из динамика раздалось мелодичное пощелкивание, какое бывает, когда сотовый телефон лежит возле колонок с активным усилителем в то время, когда ищет сеть. Пощелкивание сменилось звуком древнего модема при его подключении к оператору. Потом опять щелчки. А потом раздались короткие гудки отбоя.

Иван машинально протянул телефон офицеру и только тогда заметил, что во взгляде полицейского застыл неподдельный страх.