Южнее реки Бенхай - Михаил Домогацких

— С третьего этажа? У нас там на окнах даже решеток нет, потому что прыжок с третьего этажа на камни — смертельный номер.

— Вот, вот. Но, к счастью, он не разбился — будет кого расстреливать! Правда, сломал ногу. Понимаешь, ли ты наглость этих людей, Хоа? Нет, ты понимаешь?

— Понимаю, очень хорошо понимаю, — произнес Хоа, — боюсь, что тут другое: самоубийство — как средство избежать пыток, которых можно не выдержать и выдать соучастников. Значит, он был не один, значит, можно из него что-нибудь вытянуть.

Нгуен Ван Чоя не оставили в тюремной больнице, а снова привезли в тюрьму и заперли в одиночной камере, где всю мебель составлял деревянный топчан с истершейся от времени тростниковой циновкой. Переломанная в двух местах нога болела, но еще больше болела душа. Сейчас перед ним, как в кинотеатре, проходила вся жизнь, вплоть до той несчастливой минуты, когда его схватили цепкие руки полицейских, быстро обнаруживших мину, спрятанную на теле под просторной рубашкой.

Привалившись к стене, Чой закрыл глаза и увидел себя маленьким в деревне Тханькунг недалеко от Дананга. Там и теперь, наверное, еще живут его сверстни-,ки, если, конечно, не забрали в армию.

Чой любил свою деревню. Через лес текла прозрачная речка Тхубон в берегах, густо поросших бамбуком.

«Вот бы сейчас окунуться в прохладную воду Тхубон, не так бы горела нога», — подумал Чой. Но речка далеко, а впереди, наверное, будут пытки. О них он имел представление по рассказам старших товарищей. Главное — ничего не сказать, что могло бы повредить делу. А для этого придется вытерпеть все. Только бы разок увидеть свою Куен. Вот кому будет плохо теперь. Пожалуй, уволят с работы, а она так хотела скопить денег на учебу.

Трудно стало жить в деревне, и Чой уехал в Сайгон, где нанялся велорикшей.

— Парень ты вроде крепкий, — сказал ему китаец, сдававший велоколяски в аренду, — но Сайгон — это город, где не надо разевать рта. Тут, если не вырвешь кусок у своего конкурента, он тебя сам оставит голодным. Понял?

Он не знал, как бы сложилась его судьба дальше, если бы не встретил земляка, устроившего его учеником электрика в мастерскую на улице Фатзием. Не было у хозяина старательней и сообразительней ученика, чем Нгуен Ван Чой. Он не отказывался ни от какой работы, готов был помочь кому угодно разбирать любые приборы, мыть и чистить детали, наблюдать, как все они потом собираются вместе. Никогда не переставал он удивляться, как из хаоса хитро придуманных винтиков, гаек, резиновых прокладок и тонких проводов получается прибор или машина. Но удивляясь, он запоминал. А это уже — школа. «Вот и мина получилась хорошая, — вспомнил Чой, — жаль, что полицейские быстро скрутили руки и не удалось соединить контакты». Он думал и о Макнамаре. Как хорошо все-таки было рассчитано: Макнамара проезжает по мосту, он поднимает руку, чтобы приветствовать зрителей, и в это время из-за спин встречающих вырывается Чой, подбегает к открытой машине и бросает мину.

Мысли его прервал звук поворачивающегося ключа в дверном замке. Вошел следователь, который мучил его всю предыдущую ночь. Ничего не добившись, он грозил пытками. За этим, наверное, и пришел.

— Ну, как ты себя чувствуешь, Чой? Ты все еще думаешь отмалчиваться? Не выйдет! Теперь мне ясно, что, выбрасываясь из окна, ты хотел погибнуть, чтобы не выдать своих сообщников-бандитов. А? Ты еще пожалеешь, что остался жив, и будешь молить о смерти, как о награде, когда опытные полицейские возьмутся за тебя.

Чой молчал.

— Ну, скажи, я угадал?

— Я не знаю, кем ты работаешь в этом подлом заведении, — спокойно произнес Чой, — но одно скажу: напрасно тебе платят деньги.

— Это почему же? — возмутился Хоа.

— А потому, что ты ничего не понимаешь в жизни. Неужели ты веришь, что такие, как я, думают о самоубийстве? Мне не повезло, что подвернулась нога, а то бы я вашего Макнамару все равно прихлопнул. Уж я бы его нашел, чего бы мне ни стоило.

— Ты рассуждаешь, как неразумное дитя, — сказал Хоа. — У тебя над головой уже петля болтается, а ты несешь чепуху. Тебя же повесят. Понимаешь, повесят! А я видел, у тебя красивая жена. Молоденькая. Еще не насладилась замужеством, а смерть уже развод готовит. Вот так. А ведь я тебе мог бы помочь выбраться отсюда. Жалко мне тебя. Молодой, еще не жил…

— Когда кошка хочет поймать мышь, она прячет когти. Вот и ты что-то очень мягким стал.

— Если ты пословицу вспомнил, это хорошо. Но и я тебе одну приведу: из всех благ жизни — долголетие самое лучшее благо. Ты парень крепкий, здоровый, тебе самим богом предназначено жить долго, а ты отдаешь жизнь ни за что. Я тебе говорю искренне, потому что жаль твою молодую жизнь. Назови членов организации, адреса, явки, и я тебя завтра отсюда выпущу, лечись дома.

— На вывеске у тебя, милый господин, говядина, а в лавке-то дохлой собакой торгуешь. Напрасно тратишь силы и время. Я уже сказал: делал все один, иногда, правда, больше на словах, помогал тот подлец, который меня выдал полиции. Вас он тоже предаст, когда настанет срок. Я повторяю: если бы пришлось десять раз умирать, я бы умер, лишь бы только дали возможность отомстить врагу. Если не удастся, умру один раз. Когда-нибудь мои товарищи узнают обо мне правду и помянут меня добрыми словами.

И так продолжалось несколько часов. Под конец допроса Хоа посмотрел на Чоя погасшими глазами и, волоча ноги, вышел из камеры. Ему не хотелось ни думать, ни искать методы подхода к арестованному, ни даже пытать его. Ему хотелось быстрее прийти домой и выкурить пару-тройку трубок, начиненных маленькими шариками, приносящими успокоение и забвение. Хотя бы ненадолго.

Одиннадцатого октября 1964 года Нгуен Ван Чою был объявлен смертный приговор. Двенадцатого его должны были расстрелять.

Двенадцатого октября полиция разрешила жене Чоя прийти к нему с передачей.

Куен бросилась к тюрьме и напротив этого мрачного учреждения накупила у торговцев фруктов и сладостей. В приемной тюрьмы посылку взяли без слов.

— А завтра можно принести?

— Конечно, можно.

Куен подумала, что Чой не совершал того, о чем пишут газеты. И вот уже, видимо, с него обвинение снимают, обрадовалась она.

От ворот тюрьмы она пошла домой, а по пути остановилась у газетной витрины. Там стояло много людей, и Куен услышала имя Чоя. Прислушалась к разговорам.

— Ну и храбрец этот Чой. Подумать, мину для самого Макнамары!

— Но и венесуэльцы не простые ребята.

— А при чем тут венесуэльцы? — спросила Куен. Но ей никто не ответил. Видно, эта тема не для обсуждения с посторонними.

Она подошла к витрине и первое, что увидела, — имя Чоя. «Казнь Чоя отложена» — называлась заметка, переданная агентством Ассошиэйтед Пресс. «Несмотря на смертный приговор, вынесенный террористу Нгуен Ван Чою, готовившему убийство министра Макнамары, казнь преступника отложена… — у Куен поплыло перед глазами, буквы слились в одну неразборчивую череду слов, и ей пришлось напрячь все душевные силы, чтобы не упасть и дочитать до конца, — …отложена, — нашла она строчку. — Дело осложнилось из-за того, что в столице Венесуэлы Каракасе отряд коммунистических террористов захватил заместителя начальника американской военно-воздушной миссии полковника Смоленса. Террористы угрожают убить Смоленса, если сайгонские власти казнят вьетнамского террориста Нгуен Ван Чоя. Венесуэльские бандиты предложили обменять Смоленса на Чоя. Вашингтон и Сайгон ищут приемлемый путь решения».

Куен прислонилась спиной к горячей каменной стене и, плача, произносила имя бога. Она не знала, где Каракас и Венесуэла, но она сразу поверила, что те, кто заступился за ее Чоя, могут вырвать его из лап смерти.

На следующий день сайгонская газета «Тхиен Тхи» («Добрая воля») поместила портрет Нгуен Ван Чоя перед столом чрезвычайного трибунала, на котором лежала мина и моток проволоки. Газета писала, что посольство США в Каракасе-выступило с заявлением, что Соединенные Штаты не возражают против того, чтобы обменять жизнь Чоя на жизнь полковника Смоленса. Партизанам было дано заверение, что требование тех, кто удерживает Смоленса, будет выполнено, если они отпустят полковника в целости и сохранности.

14 октября американские агентства передали, а газеты Сайгона напечатали сообщение под заголовком: «Полковник ВВС США Смоленс на свободе. А что будет с вьетнамским террористом?»

Едва солнце поднялось над Сайгоном, а Куен уже подходила к лавочникам напротив тюрьмы. Как обычно, она купила фрукты и сладости, но передачу у нее не приняли, велели приходить только после обеда. Сердце у нее готово было выпрыгнуть из груди от волнения. Она решила не ходить домой, а переждать у знакомых лавочников. Сидя на скамеечке, она увидела, как в машине «пежо-404» с открытым верхом доставили откуда-то гроб.

«Наверное, умер кто-нибудь из заключенных», — подумала Куен. Но тут откуда-то налетели фоторепортеры, начали щелкать камерами, снимая сначала медленно въезжающий в ворота тюрьмы гроб, а потом переключились на нее.