Нарисованная смерть (Глаза не лгут никогда) - Джорджо Фалетти

Выплескивая свою боль, два голоса врачевали чужую.

Морин посетило необъяснимое чувство, которого она тут же устыдилась. Ее вдруг кольнула ревность к этой сладкоголосой певице, ставшей частью музыки и жизни человека на сцене с таким восторгом и самоотречением, какого не сыграешь на публику.

Миг необоснованной ревности был проглочен, как горькое лекарство, едва Слейв закончил песню и положил на плечо скрипку. В мгновение ока певца не стало, то есть физически он был там, перед всеми, но душа его явно была где-то далеко, в параллельном мире, и оставила открытый проем, чтобы, кто пожелает, мог последовать за ним туда. Быть может, под влиянием только что услышанной песни и его огромного таланта Морин сказала себе, что если змей-искуситель не выдумка, то вот он, играет перед ней на скрипке. На всем протяжении концерта она так и не смогла стряхнуть с себя неизъяснимое очарование этого вездесущего артиста. Казалось, он сидел в публике, слушая себя, и был в оркестре, аккомпанируя себе, и увлекал за собой всех в антимир, и в то же время не был нигде и ни с кем.

Потом она наблюдала, как он принимает заслуженные аплодисменты, и по выражению его лица догадалась, что работа его не окончена, а только начинается. Ей стало совершенно ясно, что работой для него является повседневная жизнь, а настоящей жизнью – несколько часов музыки, украденных у снисходительного света рампы.

Но магия, как и все в этом мире, окончилась с падением занавеса. Зажегся обыденный свет, и публика освободилась от коллективного гипноза; каждому зрителю вернули его душу, которую он или она запрятали под пиджаки, галстуки и вечерние платья.

Марта с торжествующим видом повернулась к ней.

– Ну, что я тебе говорила? Хорош, верно?

– Бесподобен.

– Это еще не все. У меня маленький сюрприз. Я потому тебя и вытащила. Угадай, где мы будем ужинать?

– Марта, я лучше…

Марта перебила ее тоном, каким изрекают самоочевидные истины:

– Ну да, где же еще? У твоего отца один из лучших ресторанов в Риме, если не во всей Италии. Он известен даже в Нью-Йорке. Ты моя лучшая подруга, в силу необыкновенного расположения звезд мне удалось тебя вытащить. И куда, по-твоему, я могу повести американского гения, во всех смыслах изголодавшегося по старушке Европе?

Марта опять не пожелала слушать возражений и взяла организацию ужина в свои железные руки.

Они дождались за кулисами, пока Коннор разгримируется и переоденется, и, представив друг другу, Марта повела их к темной «ланче», ожидавшей у служебного входа. В машине она села рядом с водителем, оставив Морин и Коннора в полутьме заднего сиденья. Они начали знакомиться и разговаривать, еще пока ехали в плотном римском потоке машин в ресторан ее отца, на улицу Гракхов.

– Как ты хорошо говоришь по-английски. Лучше, чем я.

– Моя мать родом из Нью-Йорка.

– Как ей повезло. Иметь такую дочь да еще жить в Риме.

– Уже нет. Ни в том, ни в другом. Она развелась с отцом и вернулась в Штаты.

Марта примешала к разговору свой фольклорный английский из римского предместья:

– Возможно, ты ее знаешь. Она очень известный адвокат. Мэри Энн Левалье.

Коннор повернулся к ней; лицо оставалось в тени, зато голос набрал силу.

– Та самая Мэри Энн Левалье?

– Да, та самая.

По лаконичному ответу Коннор понял, что эту тему лучше оставить. Он чуть приоткрыл окошко, словно чтобы выпустить вон возникшую меж ними неловкость. И Морин по достоинству оценила его деликатность. У нее уже были знакомства в музыкальных кругах, но ни к одному из них она не чувствовала такого притяжения. Ей всякий раз приходилось убеждаться, что эти люди далеко не так велики, как их музыка.

– Ну, про меня, я думаю, рассказывать нет смысла, – улыбнулся Коннор. – А ты чем занимаешься?

Марта в своем кипучем энтузиазме чуть не ответила за нее:

– О, Морин…

Но прежде чем она смогла открыть свой дружеский телешоп, с заднего сиденья последовал поданный глазами стоп-сигнал.

– О, Морин очень способная девица!

Прибытие в ресторан положило конец этому отрезку беседы. В зале их радушно встретил бессменный мэтр Альфредо, знавший Морин с младенчества. По старому шутливому обычаю, он заключил Морин в объятия и поприветствовал, произнося ее имя на римский манер:

– Привет, Мауринна. Вот так сюрприз! Где это записать? Тебе явно не нравится, как у нас готовят. Жаль, отца нет. Он вроде бы во Франции, вина закупает. Надеюсь, вас устроит общество бедного старичка.

Марта вклинилась в эту тираду, жужжа, как пчела над цветком:

– Альфредо, на байки про бедного старичка ты нас не купишь. Моя тетка Агата до сих пор по тебе вздыхает, хотя и вырастила двух дочерей.

Не было никакой тетки Агаты и никакого бедного старичка, а были только веселье молодых и того, кто умудрился не утратить молодости. Морин почувствовала прилив счастья и в душе поблагодарила Марту за этот вечер.

Альфредо усадил их за столик, и они с Коннором очутились друг против друга. Он смотрел на нее вопросительно, поскольку не понял ни слова из разговора с мэтром.

– Мауринна?

– Альфредо считает две вещи на свете весьма странными – английский язык и меня.

Им подали еду, за ужином они продолжали разговаривать и улыбались друг другу все чаще и откровеннее. Несравненная, неукротимая Марта вдруг стала немой и невидимой. Морин хорошо помнила момент, когда Коннор покорил ее окончательно. Она спросила, какую музыку он чаще всего слушает.

– Мою.

– И только?

– Да.

В односложный ответ он уместил всю мировую безмятежность. Морин заглянула ему в глаза, ища в них тщеславие и самомнение. Но взгляд его был чист, как у человека, сознающего, что он обладает всем, что ему необходимо.

– Однако у тебя нелегкая музыка.

– А что легкое? Я и сам нелегкий.

– Но твой успех доказывает, что люди не так глупы, как кажутся.

Коннор усмехнулся, видимо, какой-то своей внутренней шутке.

– Не так глупы, как кажутся, но и не так умны, как нам бы хотелось.

Морин впустила в себя свет его улыбки, и с тех пор они хоть и не всегда были вместе, но фактически не расставались.

Вот как сейчас, когда стояли слившись, точно два облачка, и взирали сверху на Рим. Телефонный звонок застиг их врасплох, напомнив о том, что под бесконечной чередой крыш живет и движется конечный мир. Морин со вздохом выскользнула из его объятий и пошла взять беспроводной телефон с ночного столика.

– Алло?

– Привет, Морин, это Франко.

Морин снова вздохнула. Миру надоело ждать за окнами комнаты счастья. Вот он в виде этого звонка преодолел оконно-дверную преграду и вломился к ним.

– Привет, Франко. Что скажешь?

– Слушание назначено на утро четверга.

– Так быстро?

– Увы, твое дело слишком долго не сходит с газетных страниц, чтобы можно было его оттягивать. Тебя отстранили от работы?

– Официально нет. Но меня перевели в Академию на улицу Пьеро делла Франческа. Консультантом, что равноценно должности вахтерши.

– Я понимаю, Морин, тебе сейчас нелегко. Но, если сможешь, загляни сегодня ко мне. Надо, чтобы ты подписала кое-какие бумаги.

– Через час устроит?

– Вполне. Я жду тебя и…

Последовала короткая заминка. Морин она показалась вечностью.

– Я хотел сказать: не волнуйся.

– Я и не волнуюсь.

– Все хорошо, Морин.

– Конечно. Все хорошо.

Она аккуратно положила трубку на столик, хотя так и подмывало разбить ее вдребезги о тяжелую стеклянную столешницу.

Все хорошо.

А на самом деле ничего хорошего.

Ничего хорошего нет в том, чему она всегда отдавала себя без остатка, и в ее жажде истины, и в снах, то и дело прерываемых телефонным звонком. Ничего хорошего нет в людях, которые еще недавно клялись, что верят ей, как себе, а теперь замкнулись в недоверчивом молчании. Нет ничего хорошего в закатах и рассветах с этим удивительным человеком, который стоит с нею рядом, и в ее непоколебимой уверенности, что такой человек непременно должен был появиться в ее жизни.

Ничего хорошего во всем этом нет ни для женщины, ни для комиссара полиции Морин Мартини, которая пока еще служит в Римской квестуре, хотя две недели назад убила человека.

11

Морин вошла в полутемный гараж в сотне метров от дома. Увидев ее, механик Дуилио вышел из своей будки и двинулся ей навстречу. По возрасту он был вне подозрений, однако не упускал случая объявить Морин о том, что питает к ней слабость. И Морин благосклонно принимала это милое, ненавязчивое ухаживание.

– Давайте я выведу ваше авто, синьорина Мартини. Одно удовольствие – посидеть за рулем такой милашки.

Морин протянула ему ключи:

– Ну что ж, наслаждайтесь.