У стен Ленинграда - Иосиф Пилюшин

— Вы не можете объяснить, что означают вот эти цифры? — И он прочитал на листке: — «…Первого августа — Кингисепп, третьего августа — Волосово, пятого августа — Ропша, седьмого августа — Красное Село, девятого августа Урицк, пятнадцатого августа — Ленинград».

— Это есть приказ фюрера… В нем указывается, когда и какой пункт ми должен захватить.

Майор Чистяков сквозь сжатые зубы сказал:

— Опаздываете, господа. Ведь по советскому календарю сегодня уже тринадцатое…

Пленных увели в штаб полка.

Мы окружили комбата. Он скомкал листок и бросил его на пол:

— Никогда не бывать им в Ленинграде!

Первое ранение

В сумерках, до начала ночной перестрелки, мы выходили из блиндажей, усаживались за задним бруствером траншей. Хотелось подышать свежим воздухом, поговорить с товарищами и помечтать о тех, кто остался дома.

Рядом со мной на траве лежал, распластавшись, Романов. Он дремал. Сержант Акимов поддел штыком под дужку солдатский котелок, принес сваренную кашу, поставил на землю, сказал:

— Ешьте, я сегодня приготовил харч получше наших жинок, оближете все пять пальцев и ладонь отдельно.

Мы ели с большим аппетитом, обжигая губы железными ложками.

Слева от нас стали рваться мины, пришлось уползти в траншею.

К минометной стрельбе присоединилась артиллерия, в небе загудели моторы. Мы ждали ночную атаку врага. Но атака не последовала.

Действия противника на нашем участке фронта становились судорожными, лихорадочными. Чувствуя нарастающую силу нашего сопротивления, командующий Северным фронтом немцев фон Лееб, несмотря на огромные потери, бросал в наступление все новые и новые части, лишь бы захватить Ленинград.

Несмотря на беспрерывную стрельбу, разрывы снарядов и мин, в промежутках между атаками многие из нас ухитрялись спать крепким сном, сидя на корточках, прислонясь к стенке траншеи. Нас обычно будили выкрики: «Немцы!» Сон проходил моментально, глаза искали врага.

Мы с Романовым стояли у изгиба траншеи. Впервые я заметил на лице своего друга грусть.

— Дружище, — сказал Романов, — если что случится со мной, обещай исполнить: ничего не сообщай матери, она и так плоха здоровьем.

— А ты что думаешь, я бронированный?

В это время показались вражеские танки.

Романов крикнул:

— Танки!

В траншее спящих не было.

Танки шли в атаку развернутым строем, они мчались по полю с большой скоростью, ведя огонь из пушек и пулеметов; пехота не успевала за ними, солдаты бежали и стреляли на ходу, путались в высокой ржи, падали, поднимались, крича свое: «Ля-ля-ля!»

Над нашими головами с пронзительным визгом пронеслись снаряды. Чьи они, мы не знали. Но когда на первых трех головных танках врага взлетели в воздух тяжелые броневые башни вместе с пушками, все стало ясно. Наша крупнокалиберная артиллерия пришла нам на помощь, она прямой наводкой расстреливала вражеские машины. Этот способ ведения огня крупнокалиберной артиллерией по танкам был впервые применен на нашем участке фронта и дал блестящие результаты.

Теперь все наше внимание было сосредоточено на вражеской пехоте. Мы открыли по ней шквальный огонь и настолько увлеклись, что не обратили внимания на шум моторов, нараставший позади наших окопов. Как сейчас, помню: через мою голову с лязгом пронеслась железная махина. Придя в себя и отряхнувшись от земли, я огляделся: да это наши танки Т-34! Они проскочили через наши траншеи и пошли в лобовую атаку на вражеские машины. Впервые я увидел, как разгорелся танковый бой.

Он длился всего лишь минут десять — пятнадцать, но оставил на земле страшные следы: горели рожь, трава, кустарники, даже сама земля горела, облитая машинным маслом и бензином.

Шоссе Кингисепп — Крикково переходило из рук в руки в течение дня двенадцать раз. Казалось, и конца не будет этому дню. Вот мы еще раз бросились в контратаку. Немцы дрогнули и стали беспорядочно отступать.

Только солдат во всей полноте может оценить эту переломную минуту боя: он видит спину противника. Сила его удесятеряется, храбрости его нет предела, он не слышит разрывов снарядов и свиста пуль. Он видит только врага и стреляет в него, пока тот не упадет.

Круглов бежал впереди роты с пистолетом в руке. Слева и справа раздавалось громкое «ура».

В самый разгар боя меня будто всего ошпарило кипятком и бросило на землю. В горячке я моментально вскочил, пробежал еще метров сто, а может, больше, затем почувствовал жгучую боль в левой ноге. Тело ослабело, к горлу подступила тошнота. Я крепко выругался, присев, машинально провел рукой по левой ноге и нащупал в голени острый, еще горячий осколок. Попытался его вытащить, но осколок крепко сидел в надкостнице. Неподалеку от себя увидел глубокую воронку: она дымилась от недавнего разрыва снаряда. Я подполз к ней и, точно на салазках, съехал на дно. В глазах потемнело. Выпил несколько глотков воды из фляжки.

— Ты чего здесь укрылся?

Я осмотрелся: у края воронки стоял незнакомый мне солдат.

— Ногу подбили, гады.

Солдат крикнул санитара, а сам убежал вперед.

Вскоре в воронку прыгнул пожилой санитар. Наметанным глазом он окинул мою рану, быстро разрезал ножом голенище сапога и с силой вырвал осколок из голени.

От боли у меня в глазах залетали золотые галки. Санитар умелыми руками наложил повязку и сказал:

— Отдохни немножко, дружище, и потихоньку добирайся до санитарной палатки сам…

В санитарной палатке мне ввели в ногу какую-то жидкость, дали выпить горячего чаю, и я заснул. Сколько времени проспал, не знаю, но, когда очнулся, было темно. Около меня кто-то тяжело стонал.

Вдруг я почувствовал прикосновение чьей-то руки. Думая, что раненый просит пить, отстегнул от ремня флягу с водой и подал товарищу, но он не взял ее, а продолжал водить рукой по моему лицу, груди, голове, не произнося при этом ни единого слова. Я нашел в кармане спички, зажег. Рядом со мной на носилках лежал человек с забинтованным лицом. Кто он, по одежде узнать было трудно. Здесь же в палатке находилось еще несколько раненых.

Вошла медсестра.

— Потерпите, родненькие. Скоро придет машина, — сказала она по-матерински ласково.

Мне хотелось узнать, кто этот раненный в голову, который так настойчиво продолжал держать свою руку на моей груди. Но сестра не знала.

Чтобы уменьшить страдания этого человека, я в свою очередь стал осторожно гладить его руку. Он немного успокоился и будто уснул. Но как только я отнял руку, он опять стал искать меня. Было ясно: мой сосед боялся остаться один с завязанными глазами.