Жестокие люди - Дирк Уиттенборн

– Черт-те что.

– Но они не такие странные, как остальные миллионеры, которые здесь живут. Возможно, дело в том, что они еще богаче. Только у мистера Осборна денег еще больше. Он отец миссис Лэнгли.

– Да ну? – Косяк и рассказ Джилли навели меня на мысль о том, как мы встретили Рождество в прошлом году в Нью-Йорке. Мама так обкурилась, что все перепутала и подарила мне книгу, которая предназначалась для сайентолога, с которым тогда встречалась от скуки. (Ей, видите ли, было страшно впасть в зимнюю меланхолию). Получилось забавно. Представляете, открываете вы коробку с подарком от дорогой мамочки и видите там книгу под названием «Радости тантрического секса».

– Папа говорит, что это передается вместе с генами.

– Что передается?

– Все странности.

Надеюсь, ее папа ошибается.

– Он коров разводит. По его словам, самое главное и для животных, и для людей – это родословная. Понятно, что в людях он не разбирается, но насчет животных… тут он молодец. Если бы ты встречался с Двейном, ну, столько же времени, как я, то понял бы, что все парни… то есть, кто знает, может, они и правда получают это от своих прадедушек.

– Что получают? – Я разглядывал самокрутку, которую зажал между пальцами, и размышлял о том, что же, черт побери, унаследовал от своей матери.

Но Джилли внезапно решила прервать свою речь.

– Открой рот. – С величайшим изумлением наблюдал я за тем, как она быстро положила в рот сигарету – зажженным концом вперед, а потом прильнула ко мне губами и выдохнула. У меня было такое чувство, будто мне в пищевод затолкали выхлопную трубу автомобиля, у которого включен двигатель. Жадно хватая ртом воздух, я ощущал на губах вкус ее помады. Положив мне руки на плечи, горничная засмеялась и спросила:

– Ты что, никогда так не делал?

– Абсолютный девственник. – Сказав это, я покраснел. В тот момент мне было очень трудно соображать. Джилли решила, что я с ней заигрываю.

– Хочешь развлечься? – предложила она, хихикая. Это было мое самое заветное желание. Моя подружка стянула майку, закрыла глаза, приоткрыла рот и застыла в ожидании моего поцелуя. У меня не было времени проверить, нет ли у меня запаха изо рта. Ее шнобель всегда наводил меня на мысли об аку-аку – так, кажется, называют духов предков жители острова Пасхи. Впрочем, сейчас этот нос казался мне прелестным. Тем не менее, я боялся, что из-за него самый романтический момент за всю мою жизнь пойдет прахом. Я наклонил голову, чтобы поцеловать ее… под другим углом.

Если бы не это, ничто в мире не отвлекло бы меня от Джилли и ее обнаженной груди, на которую, казалось, не действовал закон всемирного притяжения. Но вдруг из окна кухни я увидел, как какое-то черно-желтое пятно съехало с проселочной дороги и стало бороздить кукурузное поле. Это был «Бентли» с откидным верхом. Когда машина остановилась, из нее вышел невысокий мужчина с седой козлиной бородкой. Одет он был в цветную пижаму и походные ботинки. Ему, видимо, было лень завязать шнурки. Старик сорвал початок кукурузы, уверенно очистил его и помахал им у себя перед носом, словно наслаждаясь ароматом изысканного вина «Шато Ротшильд» урожая 1937 года. Затем он вонзил в него зубы и с задумчивым видом стал жевать.

Я побежал за биноклем. Джилли почувствовала, что мне сейчас как-то не до нее. Увидев, что привлекло мое внимание, она натянула топик и, протянув «Странный ты парень», продолжила уборку. Она не имела в виду «странный в хорошем смысле этого слова», это точно. Когда я опять посмотрел на поле, то увидел, что Осборн уже ушел.

8

В три часа двадцать три минуты я проснулся. Меня тошнило от мысли о том, что я упустил такую прекрасную возможность – ведь мне пришлось так долго ждать, пока какая-нибудь девушка не предложит мне «развлечься» – целых пятнадцать лет, то есть восемнадцать тысяч сто восемьдесят пять дней! – и когда, наконец, это произошло, меня отвлек какой-то старикашка в пижаме.

Как же я мог так опростоволоситься? Почему не поцеловал ее? Она ведь даже сняла свою чертову майку! Надо было хоть одну ее грудь потрогать, прежде чем нестись за этим долбаным биноклем! Я опять плюхнулся в кровать. Во рту у меня было кисло от рвоты. В темноте мне снова и снова представлялись ее сиськи – такие манящие, белые, округлые и соблазнительные, словно ванильные вафли! Да что со мной не так? Я был сам себе отвратителен, так зол и разочарован, что даже не пытался запретить себе думать о том, что мне готовы были подарить. Это было самое меньшее из того, на что я был готов, чтобы доказать Джилли, что мне было лестно ее предложение.

На следующий день, когда мама разговаривала на кухне по телефону, на ее лице появилась недовольная гримаса.

– Подожди, я подойду к другому телефону, – сказала она своему собеседнику, и приказала мне повесить трубку. Я, разумеется, ее не послушался. Это был дедушка. Он кричал во все горло, но его голос звучал так, будто он сейчас заплачет.

– Я и представить себе не мог, что ты решишься на такое.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. – Мама сказала это таким тоном, что сразу стало ясно: она все прекрасно понимает.

– Адвокат мистера Осборна пришел в университет, чтобы встретиться со мной. И все мои студенты были там, Господи ты боже мой!

– Можешь оскорблять нас, сколько угодно, но ты по-прежнему нуждаешься в помощи, Лиз, – в разговор вклинилась Нана.

– Мне помогли. – Я прямо видел, как мама улыбается. – А зачем приходил адвокат?

– Черт побери! Ты же прекрасно знаешь, зачем! Он выложил на стол ордер. Его сам шеф полиции подписал! Насколько мне помнится, этот человек выразился так: «этот ордер призван удерживать вас от вмешательства в личную жизнь и угроз в адрес вашей дочери и внука. В противном случае вы будете арестованы».

– Он даже намекнул на то, что в силах твоего дружка мистера Осборн сделать так, что отец не получит свой грант. – Бабушка говорила одновременно с дедом, перебивая его.

– Да? Ну, тогда может вам обоим действительно стоит перестать вмешиваться в нашу жизнь и угрожать, а лучше всего – вообще заткнуться?

Да, это было очень круто. Мне понравилось, как мама сказала, чтобы они заткнулись. Но лучше бы я положил трубку сразу после этого, потому что следующей фразой моего дедушки было:

– Элизабет, твоя проблема – это низкая самооценка и распущенность. Ты всегда была такой. Но ты должна помнить – хотя бы ради Финна, – что тебе придется опять обратиться к нам, когда этот человек найдет себе новую сексуальную игрушку.

Потом мама спустилась по лестнице и спросила меня, не хочу ли я, чтобы она напекла блинов. Вообще-то, было уже три часа дня.

Два дня спустя Джилли опять пришла к нам, чтобы сделать уборку. Она со мной даже не поздоровалась. За то время, пока мы не виделись, я сочинил великолепную извинительную речь, в которой намеревался оправдать свой недостаточно сильный интерес к ее персоне действием обработанной инсектицидами марихуаны. Но Джилли не пожелала насладиться моим унижением: она просто включила пылесос. В общем, вела себя так, будто меня в комнате вообще не было. Еще печальнее было то, что, несмотря на аллергию, ее платье было наглухо застегнуто.

Как ни странно, но меня больше всего задело то, что она даже не посчитала нужным сказать мне в ответ что-нибудь обидное. Я пришел в такое отчаяние, что уже готов был рассказать ей, почему Осборн вызывает у меня такой интерес, что он сумел даже затмить ее чары. Но если бы мне все-таки удалось выдавить из себя то, что производило короткое замыкание с моим либидо, а именно: «Мне кажется, что мама массирует мистеру Осборну не только спину», то, в таком случае, мне пришлось бы сказать Джилли, что моя родительница – обыкновенная массажистка, а значит, признать, что я бессовестно врал, когда убеждал ее в том, что мама – врач-гомеопат, получивший образование во Франции. Таким образом, ей стало бы ясно, что я стыжусь своей матери. Тогда она подумает, что во мне столько же обаяния, как в комке грязи, прилипшем к подошве ее ботинка. А если начать объяснять ей, почему у меня возникло такое чувство… Это все равно что открыть консервную банку и с отвращением обнаружить, что в ней полно червей. В общем, понимаете, почему, в конце концов, я решил, что для всех (за исключением меня самого) будет лучше, если Джилли будет продолжать думать, что имеет дело с обыкновенным идиотом.

Конечно, я изо всех сил старался с ней помириться – помог ей вынести мусор и все такое. Но она даже не поблагодарила меня. Впрочем, грубое «Да пошел ты!» все-таки лучше, чем ничего. Мы ведь вроде как общались. Когда она загружала тарелки в посудомоечную машину, я специально вертелся на кухне, делая вид, что мне там что-то срочно понадобилось. Потом она расстегнула две верхние пуговички на форменном платье, и я решил, что она уже на меня не злится. Джилли стала звонить своей матери. К сожалению, ее ледяное молчание не обещало никакой оттепели.