Уснуть и только - Дина Лампитт

Монах недоверчиво шмыгнул носом, но аббат положил конец намечающемуся спору.

– Я хочу попробовать. Меня заинтересовало знание сэром Полем арабской медицины.

Он встал, подав знак к окончанию трапезы, и монахи покорно склонили головы в молитве, своими выбритыми тонзурами и неуклюжими фигурами, похожими на кочерыжки, напомнив Маркусу грибы. Голос аббата, такой же тонкий и сухой, как он сам, поблагодарил Господа за хлеб насущный и за жизнь, после чего настоятель вышел из трапезной, сопровождаемый неизменно улыбающимся Полем. Маркус втихомолку улыбнулся. Его хозяин, рыцарь, которому Маркус служил оруженосцем еще будучи мальчишкой, приобрел важного союзника. Настоятель аббатства святого Августина пригласил гасконца продолжить беседу в своем личном кабинете.

Монахи потихоньку расходились по кельям, и Маркус, внезапно почувствовав усталость, отправился в отведенную ему каморку. Сбросив сапоги и кожаную куртку, он улегся на низкую жесткую кровать, положив руки под голову, и стал рассматривать нависающий над ним закопченный потолок. Им овладело странное настроение – не веселое и не печальное, вернее, у него появилось какое-то предчувствие, ощущение неизвестности и ожидания.

Он перебирал в памяти события своей жизни, в результате которых в эту весеннюю дождливую ночь он оказался здесь, в чужой стране, в убогой келье незнакомого монастыря. Когда-то его, двухлетнего, бросили, оставили посреди незнакомой деревушки, лежавшей у подножия холма, на котором возвышался небольшой замок. Маркус смутно помнил, как его привели к сэру Полю, владельцу замка, и как тот без малейших колебаний согласился оставить подкидыша у себя в доме.

Вот уже много лет Маркус не переставал удивляться, почему, из каких побуждений гасконский рыцарь принял на свое попечение безвестного мальчишку, который еще не умел толком говорить, а о своей матери не знал и не помнил вообще ничего, а потом, спустя несколько лет, именно его назначил своим оруженосцем. О матери у Маркуса осталось лишь смутное воспоминание об удлиненных золотисто-зеленых глазах и запахе мускуса. Должно быть, это она пришила к его чепчику кольцо, массивное муж ское кольцо, которое сэр Поль вначале держал у себя, а затем вернул Маркусу, когда ему исполнилось четырнадцать лет. Это был единственный знак, единственный ключ к его происхождению.

Маркус всегда ненавидел свое положение бастарда, и даже забота и расположение сэра Поля не помогали ему забыть о том, что он не знает своих родителей. Множество ночей он провел, разглядывая кольцо на своем пальце и пытаясь разгадать его тайну. Однако и сейчас, в двадцать один год, он знал о своем происхождении не больше, чем в тот день, когда его впервые привели в дом сэра Поля.

Тяжело вздохнув, Маркус перевернулся на бок. Завтра его ожидал длинный тяжелый день, и неизвестно, сколько еще трудных дней и недель ждут их с сэром Полем, прежде чем им удастся сделать то, ради чего они сюда прибыли. Однако сэру Полю нужно во что бы то ни стало добиться вмешательства и защиты английского короля, поскольку земли в Гаскони, принадлежавшие английской короне с тех пор, как Элинор Аквитанская стала супругой Генриха II и королевой Англии, минувшей зимой были захвачены армией – Филиппа Валуа. Солдаты французского короля уже в течение трех лет совершали набеги на эти владения, демонстрируя растущие притязания дерзкой Франции.

«Скоро я буду не только незаконнорожденным, но и бездомным. Интересно только, чем вес это кончится…» – с горечью думал Маркус.

Глава пятая

Смеркалось, и Джон де Стратфорд, сидя на каменной скамейке в саду своего замка, наблюдал за последними отблесками заката на старинных стенах и наслаждался атмосферой тихого, теплого вечера, характерного для Суссекса в начале лета.

На востоке небо было фиолетовым, но на западе, за башней, полосы сиреневого перемежались с мазками жемчужно-розового. Внизу, в зале, уже горели светильники, из окон лился ровный желтоватый свет, но вот архиепископ увидел ярко-алую вспышку – это означало, что зажгли главную жаровню. По доносящемуся из открытых окон шороху шагов и стуку расставляемых тарелок Стратфорд понял, что прислуга уже начала накрывать на стол – сегодня в узком кругу с ним должны были обедать Шардены.

В глубине здания, за большим залом, располагались основные помещения, кухни и кладовые размещались в северном крыле, в целом же дворец был построен в виде четырехугольника с открытым внутренним двориком посередине. Сейчас из кухни разливался восхитительный запах жарящегося мяса, странным образом сочетавшийся с ароматом полевых цветов, долетавшим с лугов.

С того места, где сидел архиепископ, ему были видны окна его спальни и кабинета, расположенных на втором этаже, над залом, а еще выше – витражи солярия, в которые сейчас ударяли, отражаясь, последние солнечные лучи, не давая возможности увидеть, что происходит внутри. Однако архиепископ знал, что у одного из этих окон в одиночестве сидит Колин, поскольку вдруг, как заклинание, как мольба, перекрывая все обыденные звуки и шумы, запел сильный и чистый голос гитары.

И сразу же, показалось Стратфорду, все вокруг смолкло и замерло в восхищении, даже птицы прекратили свою вечернюю Песнь, прислушиваясь к упоительной мелодии. Архиепископ бессознательно ухватился за край скамьи – такой мучительной и безвыходной, как никогда, представилась ему ситуация с младшим братом.

Но затем мысли Стратфорда потекли в другом направлении – вторая, темная сторона его натуры вдруг проснулась и начала терзать его душу. И как всегда в таких случаях, он снова увидел перед собой ту сцену, которую предпочел бы навсегда вычеркнуть из памяти, увидел так ясно, как будто это происходило вчера. А было это уже… сколько же лет прошло с тех пор? Два? Три года?

«Нет! – изумленно сообразил архиепископ. – Уже семь!» Он даже вспомнил точную дату – 16 января 1327 года. Никогда не расстаться ему с воспоминаниями об этих жестоких, зловещих событиях. Никогда не изгладится из его памяти картина: жалкая, с головы до ног затянутая в черное фигура короля Эдуарда II, замершая посреди огромного зала Кенильвортского замка и суровые, мрачные лица стоящих вокруг людей.

Депутацию возглавлял сэр Уильям Трассел, обладатель громкого, зычного баса и маленьких злых глаз, сторонник Томаса Ланкастера, произнесший в свое время смертный приговор Хьюго Деспенсеру, любовнику короля. Тогда, семь лет назад, Трассел уже открыл было рот, собираясь, по обыкновению, загреметь вовсю, но не успел произнести ни звука – король бесформенной кучей, как тряпичная кукла, повалился на пол в глубоком обмороке.