Создатель эха - Ричард Пауэрс

юсь с ним по девять-десять часов в день. – Делиться даже таким минимумом информации было страшно. Но бояться – в стократ лучше, чем быть мертвой. – Дэниел? Будет здорово, если у тебя найдется минутка встретиться. Повидаться со мной. Не хочу тебя сильно напрягать. Просто… время нелегкое сейчас. Знаю, я не вправе тебя просить, и вообще, я – последний человек, с кем бы тебе хотелось встретиться… Но я не знаю, что мне делать.

Еще долго после того, как они закончили разговор, она слышала его слова: «Конечно. Разумеется. Тоже буду рад».

Она научится, заверяла себя Карин, засыпая. Научится подавлять импульсивность и не считать всех и вся угрозой. Хватит во всем видеть оскорбление и постоянно быть настороже. Авария все изменила, дала шанс исправить старые ошибки. Недели, проведенные подле лежащего пластом Марком, оставили внутри пустоту. И как легко теперь было воспарить над собой, взглянуть со стороны на отчаянные желания, которые ею управляли, и понять, что те – лишь призрачные фантазии и ничего более. Больше ничто не причинит ей боль. Она не позволит. Все преграды, которые до этого виделись непреодолимым рубежом, оказались не более чем китайской ловушкой для пальцев, выбраться из которой проще простого: надо всего-то оставить попытки высвободиться. Отступить, понаблюдать за новым Марком и слушать Дэниела, хоть и не всегда понятно, о чем он ведет речь. Другие люди в первую очередь думают о себе, а не о ней. Все боятся, не только она. Вот и все, что надо уяснить, и тогда в сердце будет место для любви к другому.

Эко кака. Кака бяка. Кака лала. Живые существа, все говорят и говорят. О том, что живут. То «смотри», то «послушай», то «понимаешь, что это значит?». Какое еще значение может быть у вещей помимо того, которым они обладают? Живые существа издают звуки, чтобы сказать то, что лучше выразит тишина. Мертвые существа – мертвы и могут спокойно заткнуться.

Люди ужасны. Заливают его словами. Хуже, чем цикады теплой ночью. Или куча лягушек. Слушай кваканье. Слушай птиц. Птицы могут быть громче. Мама как-то сказала. Чем меньше собака, тем больше лает. Взять хотя бы ветер – просто шум, возникает из ниоткуда без причины и уходит в никуда, и меньше ветра на земле ничего нет.

Кто-то говорит, что он пропустит птиц. Как так? Птицы всегда прилетают. Как он их пропустит, если они всегда здесь? Наверное, животные больше схожи с камнями. Говорят только о том, чем являются. Здесь он уже дольше, чем был там, откуда пришел.

Он знает, что там было за место, но теперь – то просто слова.

Они – люди – то и дело заставляют его что-то говорить. Дергают из цикла. Настоящее убийство. Вещий ад, бампер к бамперу, хуже, чем на магистрали, люди пролетают мимо так быстро – не рассмотреть. Но продолжают говорить без продыху, даже во время движения. Как будто говорить – не безумство. Но когда заканчивают над ним работу, дают прилечь. Старый спящий пес, новые трюки. Ему нравится. Нравится, когда возвращают тело, и ничего не нужно. Нравится неподвижно лежать в гвалте мира, пока все каналы разом пронзают кожу.

Нужно поработать, когда вернется время. Встать с ноги, туда и обратно. Пусть теперь живет в товарном вагоне. Старый поезд с сиротами, вроде него. Бывали дома и похуже. Трудно сказать, что за место вокруг. Поэтому он ничего не говорит. Но иногда что-то говорит за него. Вылезает то, что на уме. Приходят мысли, но он их не знает и не узнает. Никто всегда не знает, что значит. Ему на это плевать. Да и значит он всего ничего.

Приходит девушка, он хочет с ней переспать. А может, уже. Так даже лучше. Может, так и будет. Всегда, друг с другом. Занавес. Одна машина, двое, близость. Птицы-то пару на всю жизнь выбирают. Птицы, которых он пропустил. Чем люди лучше? Чем отличаются? Находят пару навсегда. Учат детей всходить на вершину земли, показывают дорогу назад, ту обратную дорогу, что он нашел.

Птицы – умные создания. Отец всегда повторял. Отец хорошо знал птиц, он их убивал.

Его тоже кто-то убивает за воспоминание, вот прямо сейчас, но уже ушло.

Пустая болтовня, и болтовня пустая. Повтори, потвори, отвори. Повтори, что три. Эко. Лала.

Конец, раз и все, сейчас. Но нет, еще здесь. Потому и заставляют его говорить. Надо доказать, что он ближе к живым, чем к камням.

Неясно, как он здесь и почему. С ним был ненастный мучай. Что-то мучает в голове, но многословные молчат. Обо всем говорят, о миллионе движущихся вещей, а об этой – никто и никогда. Когда они болтают, ничего не происходит и не появляется. Ничего, кроме того, что уже есть. А то, что произошло с ним, не смеют произнести даже живые.

Она продолжила читать вслух – ничего другого не оставалось. Марк слушал книгу с безмятежным выражением. Послушно ехал в ритме предложений, покачиваясь на рельсах. Но стоило Карин дойти до запомнившейся с детства сцены, как у нее по спине поползли мурашки. Той сцены, где двенадцатилетнего мальчика, пробравшегося в заброшенный дом, бьют по черепу, связывают, вставляют кляп и закрывают в погребе. Карин, не в силах читать дальше, закрыла книгу. С этих пор спокойно думать о черепно-мозговых травмах не получится. Даже детские книжки задевали за живое.

Как назло вернулись Мышкетеры.

– Мы же обещали, – заявил Томми Рупп, – что поможем вернуть его.

На пару с Кейном он приготовил вытянутые мячи из пенопласта, портативные игровые приставки и даже радиоуправляемые автомобили. Первые секунды Марк с равнодушным недоумением глядел на подарки, а затем расплылся в заученной улыбке. За полчаса друзья расшевелили его так, как не смог физиотерапевт за несколько дней.

Дуэйн сыпал советами.

– Ты как манжетой плеча работаешь, Марк? Следи за плечом. От него бросок должен идти.

Рупп не давал отвлекаться:

– Слушай, хватит в доктора играть, а? Отстань от Гаса, дай ему мяч бросить. Верно, Гас?

– Верно, Гас, – отозвался Марк, словно видел мгновенный повтор диалога.

Каждые пару дней приходила с визитами Бонни. Марк чуть ли не плясал от радости, завидя ее. Она всегда приносила «приколюшки»: резиновых зверьков, завернутых в фольгу, стирающиеся татуировки, предсказания в декоративных конвертах – «Уже скоро вас ждет невероятное приключение…». Бонни вызывала больше энтузиазма, чем книги. Она без передышки рассказывала забавные истории о жизни в крытом фургоне у федеральной трассы, нескончаемых дорожных приключениях. Однажды даже явилась в рабочем костюме. Марк вытаращился на нее, словно мальчишка, которому преподнесли желанный подарок на день рождения; или же растлитель, завидевший жертву. Бонни раздобыла проигрыватель и наушники, а Карин об