Византийская культура - Александр Каждан

При этом средняя продолжительность царствования оказывалась различной в разные периоды византийской истории. С середины IX до конца XI в. сменилось 23 государя, каждый из которых правил в среднем чуть более 10 лет. С конца XI столетия императорская власть как будто бы стабилизуется: три императора из династии Комнинов удерживались на престоле почти целый век, и все трое умерли естественной смертью. Однако после кончины последнего из них, Мануила, дестабильность византийской монаршей власти обнаружилась с новой остротой: за 24 года сменилось шесть государей, и каждый новый правитель овладевал троном в результате насильственного переворота.

По сути дела, в Византии долгое время не было наследственности императорской власти: автоматического перехода отцовского престола византийское государственное право не знало, и если сын вступал да отцовский престол, то не в качестве ближайшего кровного родственника, а потому, что отец успевал еще при жизни объявить его соправителем Правда, с конца XI в. по мере аристок-ратизации византийского общества укрепляется и принцип легитимности: на протяжении ста лет, как только что было сказано, власть остается в руках фамилии Комнинов, затем, с конца XIII в. и до падения империи, на троне находится династия Палеологов.

Дело, однако, не только и, может быть, даже не столько в отсутствии наследственности престола. Реальные права василевса были не столь велики, как это кажется на первый взгляд, и распространялись далеко не в равной степени на разные сферы жизни общества.

Первая функция императора — репрезентативная: он должен был представлять Византийскую империю, должен был символизировать, воплощать в материально-чувственном образе ее скрытую мощь. Византийская политическая доктрина трактовала василевса как земное божество. Подражание богу объявлялось первейшей обязанностью государя, и весь ритуал дворцовой жизни предназначен был напоминать о таинственной связи между василевсом и небесным царем. Во время приемов самодержец восседал на двухместном троне: в будни — на правой его стороне, а в воскресенье и праздничные дни — на левой, оставляя место для Христа, которого символизировал положенный на сиденье крест. Императора трактовали как космическое существо, и к нему постоянно прилагался торжественный эпитет «солнце». Во время церемоний император занимал место между двух колонн или в нише, словно статуя; он никогда не стоял на полу, но всегда на роте, на особом возвышении.

Василеве — сакральная фигура, его жилище — священный дворец, его одежда, как и дворец, — священна. Золото и особенно пурпур служили символами величия императора он сидел на пурпурных подушках, подписывался пурпурными чернилами, и только он один мог надевать пурпурные сапожки. Появление государя перед толпой превращалось в обряд: заранее предусматривалось, где должны стать встречающие его горожане и какими именно славословиями они должны его приветствовать. Культ императора составлял один из существенных элементов государственной религии.

Но даже в самом императорском культе возвышение василевса до живого бога сопровождалось показной униженностью. Облаченный в шелковый плащ с жемчужными нитями, император держал в руках не только «державу» — символ земной власти, но и акакию, мешочек с пылью, напоминавший о бренности всего сущего. Едва вступив на престол, государь обязан был выбрать мрамор для собственного саркофага. После победы он, бывало, вступал в город пешком, а перед ним на колеснице, запряженной белыми лошадьми, везли икону богоматери, которую славили как истинную победительницу. И не только перед богом и смертью преклонял голову василевс: по установившемуся обычаю он — в подражание Христу — должен был раз в год омывать ноги нескольким константинопольским нищим.

Репрезентативность — показатель того, что обожествляется не данный конкретный император и не данная императорская фамилия, но императорская власть как таковая, и это обстоятельство с особой четкостью проступало в представлении византийцев о том, что коронация автоматически смывала все грехи и даже смертный грех — убийство.

Культ императора внушал уверенность в величии и вечности империи, но на практике репрезентативная функция нередко превращала государя в парадный манекен: строго разработанная система приемов и выходов из дворца заполняла его день, тяжелые торжественные одеяния делали эти приемы и выходы настоящей пыткой. Репрезентативная функция приковывала императора к столице: он должен был по определенным дням показываться на балконе, дефилировать по главной улице Константинополя, присутствовать при богослужении в храме св. Софии.

Другая функция императора — экзекутивная. Василевсы самым широким образом осуществляли право казнить, увечить, ссылать подданных, лишать их имущества, смещать с государственных постов. По отношению к каждому отдельному подданному права василевса были неограниченными, независимо от того, какое положение занимал этот подданный. Права императора на неограниченные экзекуции в Византии никогда не подвергались сомнению.

Третья и, казалось бы, важнейшая функция императора может быть охарактеризована как административно-законодательная. Император — не только верховный судья, администратор, законодатель, но и воплощенный закон. Согласно римско-византийскому праву, все, что угодно государю, приобретает силу закона. Василеве выше закона. Лишь изредка в византийской публицистике возникает мысль, противоречащая этому принципу, и провозглашается, в частности, что император обязан соблюдать закон а именно: установления Священного писания, правила семи вселенских соборов и, наконец, нормы римского права.

И все же всевластный византийский автократор в осуществлении административно-законодательной функции наталкивается на сопротивление могущественной Силы — традиции. Приверженность к традиции составляла вообще чрезвычайно существенный элемент византийской общественной жизни Выше уже шла речь о том, сколь устойчивым был традиционализм византийской хозяйственной жизни. То же самое относится и к сфере государства и права. Выработанные еще в Римской империи юридические нормы определяли все византийское законодательство, в значительной мере сводившееся (или сознательно сводившее себя) к повторению, пересказу или комментарию римских правовых сочинений. Эти законы и толкования уже далеко не всегда соответствовали новым отношениям, постепенно формировавшимся в Византии.

Сохранение норм римского права было своего рода юридической иллюзией (хотя, разумеется, определенные сферы взаимоотношений, особенно товарное производство и товарное обращение, прекрасно укладывались в эти нормы, а другие сферы могли быть во всяком случае осмыслены в понятиях римского права), но отнюдь не просто школьническим переписыванием классических образцов: это было выражение традиционности средневекового мышления, особенно последовательной в византийских условиях.

Соответственно византийцам был присущ традиционализм в отношении к собственному государству. Оно рассматривалось идеологами господствующего класса, с одной стороны, как Новый Израиль, как избранный народ, а с другой — как непосредственное продолжение империи цезарей. Идея избранничества воплощалась в представлении, будто византийские порядки идеальны, и потому социальные бедствия объяснялись не пороками общественного строя, а злоупотреблениями отдельных носителей власти (особенно охотно, разумеется, вина возлагалась на государей недавнего прошлого). Идея преемственности от Рима выражалась, помимо всего прочего, в учении о господстве василевса над всей ойкуменой, т. е. над всеми территориями, которые некогда находились под скипетром Августа.

Традиционность правосознания византийцев оказывалась совершенно реальной и очень серьезной преградой в административно-законодательной деятельности императоров. Не то, чтобы василевсы не осуществляли никаких реформ, однако реформам, как правило, придавалось специальное назначение — восстановить старые порядки, почему-либо пришедшие в забвение. Чрезмерная реформаторская активность казалась общественно опасной: императору надлежало быть стражем традиций и обычаев, а не преобразователем их.

Иными словами, безгранично свободный в экзекутивных возможностях по отношению к индивиду, василевс оказывался ограниченным в своей власти над обществом — ограниченным, с одной стороны, репрезентативной ролью сакрального царя, а с другой — традиционностью правосознания. Это не означает, конечно, что византийские общественные порядки вообще оставались неизменными, — напротив, они развивались и переживали существенные сдвиги, но развитие это не направлялось из Большого дворца константинопольских автократоров, а было стихийным, совершавшимся вопреки традиционности общественного сознания.