Мусорщики 'Параллели' VII - Георгий Сидоренко

уже не раз урчала до этого, однако в этот раз Шепард почувствовал, как в его теле застыла кровь, и он задрожал всем телом.

Из уха вылезла Паутина, и застрекотал голос Чуви: встревоженный и окутанный помехами. Но Шепард его не слышал, так как он не мог оторвать взгляда от нового жуткого зрелища.

По всему телу существа появилось множество ртов. Все они был разные: маленькие, пухлые, дряблые, безгубые, с острыми зубками и беззубые, широкие и тонкие. А там, где должен был находиться желудок, показалась ещё одна щель. Она раскрылась, и вновь появился круглый выпуклый бледный глаз. Тварь встала, расправила руки, и рты начали щёлкать, чмокать, стучать, трещать, а потом, на долю секунды, все они замерли. Ещё секунда, и рты широко раскрылись, и хрипло, с жадностью, начали всасывать воздух.

И снова! Мир снова вздрогнул, снова начал плавиться и плыть. Только если до этого тварь просто переваривала и поглощала мир вблизи себя, то, Дэвид готов был поклясться, если её не остановить, в течение нескольких минут она поглотит всё вокруг себя в радиусе нескольких километров.

Дэвид должен был что-то предпринять или… сбежать? Нет! Он должен остановить тварь. Теперь Дэвид это понимал. Это существо — часть той истины, к которой он так усердно стремился. Однако он не смог двинуться с места, хоть его тёмная сущность, дёргаясь на цепи, взывала к действию. Умоляла его наброситься на чуждое этому миру создание. Утверждало, что оно слабее его, что оно боится его и только поэтому предпочло наброситься на Глицинию.

«Но так ли это?»

Дэвид, по-прежнему стоя на одном колене, заворожено наблюдал за тем, как разрушался и плавился мир, превращаясь в жуткую серо-зелёную кашу, стекаясь к монстру и исчезая в нём. Его одежда тоже начала разрушаться, как и АЛТ с перчатками, а он, прикрываясь руками, так и не смог заставить себя двинуться с места. Шепард не мог понять, что его парализовало. Страх перед тварью он смог победить, а инстинкт, говоривший ему о том, что существо может его погубить, не смотря на его «вечность» был подавлен доводами его тёмной личности, и всё же что-то его сдерживало. Какой-то внутренний стержень заставлял его не двигаться.

«Ещё чуть-чуть, сын, ещё чуть-чуть, и тогда его можно будет обратить, а пока жди» — послышался в его голове столь знакомый и столь ненавистный голос отца и, сам того не ведая, Шепард взвыл от тошнотворного озарения.

«Ты снова пытаешься меня контролировать, отец? Ну уж нет!» — взревела мысль в голове Дэвида, и он устремился к твари, обнажённый, выставив перед собой руки.

И в этот момент кто-то его крепко схватил за плечо и оттолкнул назад. Это был Чуви: с небывалой решимостью на лице и с чем-то ещё, плохо различимым, похожим на сострадание. Он устремился к твари. Шепард увидел, что тело мусорщика было сильно изранено. У него были оголены рёбра и вырваны целые куски мяса, а кожа почти везде была иссечена и покрыта засохшей кровью. Одежда Чуви превратилась в лохмотья и, оплетаясь змеями вокруг его тела, шевелилась против всех законов бытия. И ни следа регенерации или работы Лицензии.

Мусорщик стремительно шёл к порождению Пандорума, словно обычный солдат на заведомо проигранную битву, где его ждёт смерть. Чуви выставил перед собой левую руку, покрытую татуировкой шипастой лианы, будто в последнем отчаянном жесте. Но Дэвид, на автомате войдя в обострение, заметил, что с его рукой было что-то не так: татуировка ярко светилась и от неё исходили молнии.

Дэвид падал и падал, и он видел, как Чуви остановился и упёрся ногами, как обхватил правой рукой левую руку, выше локтя, как у него вздулись вены и напряглись мышцы, как татуировка всё сильнее и сильнее наливалась светом: почти тошнотворным, почти нестерпимым.

Шепард упал, но практически сразу сел, поднявшись на руках. В его уши ворвался дикий рёв, и он увидел, как тварь направила на Чуви свои жуткие оплавленные руки. Сбоку от Дэвида выросли и ожили тени, зашептав сотнями голосов, повеяло жутким холодом. Тени устремились к чудовищу, окружив его со всех сторон, и очень быстро покрыли его тьмою, как мумию бинтами. В этот момент Чуви, медленно продвигаясь к своей цели, с ещё большим количеством свежих ран и ожогов, подскочил к дёргающей, хлюпающей и стучащей зубами твари и дотронулся левой рукой до его бледного выпуклого глаза. Монстр, взвыв леденящим душу голосом Глицинии, истерически задёргался из стороны в сторону, в попытках освободиться из настигшего его плена. Из него заструилась клочьями и струями желтоватая дымка, тут же всасываясь в руку мусорщика. Чуви что-то крикнул (Дэвид не расслышал, что именно из-за стоявшего вокруг гвалта разрушения, звуков растворения и визга существа), и тени Сплина исчезли. Мусорщик поднял правую руку вверх, и его левая рука вспыхнула слепящим светом, заполнив собою всё видимое пространство. Затем он вздрогнул, и что-то страшное, драконом рассекая свет, унеслось в бледно-синее небо с жутким рёвом тысячи взлетающих ракет. Дэвид вновь упал на спину и прикрыл уши руками, но перепонки успели лопнуть. И только он подумал, что вот-вот его всего вывернет наизнанку или разорвёт на куски, всё стихло.

Открыв глаза, убрав руки от ушей и снова приподнявшись на руках, Дэвид увидел сквозь красноватую пелену сидевшего на коленях Чуви. Он одною рукою кого-то с нежностью обнимал и ласково гладил по спине ею же. Шепард протёр глаза, и мир стал чётче, а затем он увидел, что мусорщик обнимает бессознательную смертельно истощённую Глицинию, измазанную жёлтой тягучей слизью от которой несло желудочным соком. Дэвид встал, осторожно подошёл к ним и ужаснулся, увидев полностью обнажённого Чуви. Лицо: почти череп, волосы спеклись, правой руки не было до плеча, левая словно высушена, а алого дыма регенерации всё ещё не было.

— Вот ведь глупышка, — очень тихо, хриплым, уставшим и грустным голосом утешал Чуви девушку. — Нужно было сразу идти ко мне. Я ведь всегда был с тобой искренен, а ты… Ну ничего, мы вытащим этого паразита из тебя, дай только время.

Глициния открыла глаза, посмотрела на Чуви мутным взглядом, слабо улыбнулась ему и обняла, а затем её плечи начали содрогаться под такт приглушённых всхлипов.

Дэвид вновь замер с открытым ртом, не зная, что ему делать. Меньше всего он хотел