Клановые игры - Бронислава Антоновна Вонсович

уселась за стоящий в уголке кабинетный рояль и бойко заиграла что-то явно танцевальное. Николай дожидаться приказа не стал, проявил инициативу и подошел ко мне сам.

Наверное, это был самый большой позор в моей жизни. Худо-бедно вспомнились лишь движения вальса. Оленька недоумевала, как такое могло случиться, ведь я так любила танцевать. Анна предлагала закрыть глаза и отдаться музыке – мол, тело само вспомнит. Но тело если и вспомнило что-то само, то лишь то, как наступать партнерам на ноги, а это я и без него не забывала. Николай говорил, что я совсем невесомая и ничего страшного не случится, если я еще на нем потопчусь. Но вид при этом он имел настолько выразительный, что я решила: танцев на сегодня достаточно, похоже, им придется обучаться заново, тем более что занятия все равно оплачены.

– Хуже было бы, забудь ты полностью немецкий, – утешала меня Анна. – А танцы что? Можно прекрасно обойтись без них. В конце концов, не в танцах счастье.

По быстрому насмешливому Олечкиному взгляду я догадалась, что у Строговой с танцами тоже непростые отношения. Наверное, не столь непростые, как у меня, но все же…

По итогам проверки можно было сказать, что все не так уж и страшно. Во всяком случае, голова работает нормально, а значит, все забытое можно будет просто выучить заново. И непременно танцы с этими ужасно непривычными названиями: па-де-спань, па-де-катр, краковяк, мазурка, полька, – чтобы стереть ехидную усмешку с наглого хомяковского лица. В конце концов, может, все дело в нем и с другим партнером у меня бы все получилось? С тем же Юрием, фамилия которого для меня теперь стала загадкой, требующей немедленного решения.

Глава 7

Вечером Владимир Викентьевич появился в компании незнакомого господина, одетого в костюм-тройку, ладно обтягивающий слегка грузную фигуру, и выглядящего настолько важно, что я подумала, что он должен быть как минимум генералом. Владимир Викентьевич представил его как коллегу, Шитова Константина Филипповича, который действительно оказался из военных. После чего целитель сообщил, смущенно опустив глаза, что разрешили захоронить мою маму, поскольку в полиции посчитали, что проделали с телом все, что нужно. Если он боялся, что я испытаю потрясение, то зря: родственные чувства у меня не появились, и слово «мать» не ассоциировались ровным счетом ни с кем. Я не помнила ее точно так же, как и остальных родственников. Это было неправильно, но увы – от меня ничего не зависело.

Моментом неловкости воспользовался Константин Филиппович, пришедший выяснить, не удастся ли вытянуть хоть что-то из моей памяти, поскольку расследование, в которое активно вовлекли военных, застопорилось и единственное действенное предположение было связано с работой мамы. Он сразу начал распоряжаться как у себя дома, а Владимир Викентьевич ему не препятствовал, хотя и был не слишком доволен командирскими замашками гостя. Расположились мы в библиотеке, а не в гостиной, хотя я уже успела испугаться, что меня сейчас отправят в подвал, как в наиболее экранированное помещение. Мало ли что полезет из глубин подсознания? Сон разума, как известно, рождает чудовищ, которых у меня по этой примете должно быть множество, и самых разных.

– Не могу обещать, Елизавета Дмитриевна, что не вытащу чего-нибудь личного, – сурово предупредил военный целитель растерявшуюся от его напора меня. – Но сделать это необходимо. Да, я читал заключения коллег о стершейся личности, но иногда даже в этом случае удается за что-то зацепиться.

– И тогда я смогу все вспомнить?

– Вряд ли. Я не всемогущ, – позволил он себе улыбку, холодную и совершенно не располагающую. – Если я что-то и вытащу, то на вашей памяти это, скорее всего, никак не отразится. Видите ли, грубо говоря, у вас сейчас разорвана часть связей, отвечающих за память. Теоретически связать можно, но, во-первых, сначала нужно найти второй конец обрыва, а во-вторых, это требует столько сил и времени, что вам все проще понять заново.

– Но что-то вы все равно хотите найти, Константин Филиппович.

– Только то, что касается безопасности Российской империи. И то я не буду восстанавливать ваши воспоминания, уж простите. Просто в них загляну, если получится.

Постороннему категорически не хотелось позволять копаться в моей голове, особенно столь неприятному и ничего хорошего не обещающему.

– А не забуду ли я и того, что помню сейчас? Вдруг после вашего вмешательства я перестану даже членораздельно говорить?

Военный целитель возмущенно повернулся к Владимиру Викентьевичу:

– Какое невежество! Какое катастрофическое непонимание сути процесса!

– Елизавета Дмитриевна не помнит и куда более простых вещей. Константин Филиппович, напоминаю, у нее стирание личности. Собственно, надо радоваться, что она жива и нормальна.

– Относительно нормальна, поскольку все забыла.

– Не все, – оскорбилась я. – По-немецки я говорю даже лучше, чем раньше. Во всяком случае, мне так сказали.

– Неудивительно, – отрезал военный целитель. – Иногда после сильных магических ударов пострадавшие начинают говорить даже на тех языках, которых никогда не слышали. Может, вы и по-английски заговорили? Или по-испански?

– Не знаю, не пробовала, – бросила я, с неприязнью глядя на этого типа. – А еще какие умения получают пострадавшие? Вдруг я научилась играть на скрипке, а этого не знаю? Не попробовать ли?

– Елизавета Дмитриевна, у вас запустился сильный рост магического резерва, – напомнил Владимир Викентьевич, успокаивающе положив мне руку на плечо. – Этого достаточно? И давайте прекратим спорить. Поверьте, даже глубокое сканирование такого специалиста вам не повредит, возможно, даже что-то упорядочит. Хуже не будет, я вам обещаю.

– Ну, раз вы обещаете, Владимир Викентьевич, – вздохнула я, поняв, что откладывай не откладывай – все равно не отвертеться, – тогда давайте покончим с этим как можно быстрее. Хотя я не думаю, что это чему-то поможет.

О том, что у меня время от времени всплывают странные воспоминания, я решила не говорить. Пусть уж этот тип определяет сам, какие у меня странности и с чем связаны.

– Зря не думаете. – Довольный Константин Филиппович потер руки и начал разминать пальцы, которые издавали неприятные сухие щелчки. – К слову, никакой Светланы среди ваших знакомых мы не обнаружили, следовательно, это имя упоминали напавшие на вас и вашу маму и было это настолько важно, что в вашей памяти оно все же зацепилось. А я сейчас посмотрю, не зацепилось ли еще что. Больно не будет, не волнуйтесь.

Больно действительно не было. Немного неприятно, немного щекотно. И ужасно интересно, что же он делает. Но, поскольку меня усадили в кресло, а Константин Филиппович встал строго позади и положил руки мне на голову прямо над ушами, увидеть мне ничего не удалось, только почувствовать слабое