Золотая девочка, или Издержки воспитания - Ирина Верехтина

– Покажу… Ты раздеваться собралась на морозе? Ну, Маринка, ты даёшь. Замёрзнешь ведь! Давай так: ты пуговку на платье расстегни, а я посмотрю… о, один есть… И второй! Не соврала. Ценю в тебе это. Та-аак, к нам, кажется, гости… Какие люди! Вован припёрся! Вовико, тебе чего тут надо, места мало на земле? Могу обеспечить.

– Да мне-то ничего не надо… Вы тормозните, ребята. Вас послушать, так вы тут бог знает чем занимаетесь, ты платье расстегни, а я посмотрю… Ой, Марин, за что? Я же пошутил, ой, больно же! Ой!… по голове не надо бить, я ей пою, на сольфеджио. А на тебе правда два свитера?.. Ты не врёшь?

Маринэ поёжилась, но куда же денешься – расстегнула платье и показала Вовану свитер, после чего указательным пальцем левой руки сильно оттянула средний на правой и, отпустив, со всей силы щёлкнула Вована по лбу. Вовка удалился, обиженно ворча и потирая лоб. Отар был доволен: получил фашист гранату, прямое попадание. Не зря он Маринку учил, как правильно бить. Отар сам застегнул ей платье и пальто, заботливо поднял воротник и завязал шарф – как маленькой, узлом сзади.

Отару было тогда тринадцать, Маринэ четырнадцать, ни о чём запретном и стыдном эта парочка не помышляла, и обвинять их в этом было глупо и весьма опасно: по башке получишь.

Вечером Маринэ сказала матери: «Мам, я не буду в этом пальто ходить, я в нём как нищая. Я лучше в куртке буду, достань мне с антресолей куртку»

– Не придумывай. Куртка короткая, ты в ней замёрзнешь, а пальто длинное, в нём тепло. Оно после химчистки как новое, локти я починила, заплатки изнутри поставила, снаружи их не видно. Это ещё что такое? Иди в свою комнату и плачь там сколько угодно. После того как сделаешь уроки и французский.

Вот и весь разговор.

Бред водителя во сне

После занятий группа разбегалась кто куда. Отару с Маринэ было по пути, они садились в автобус, и тут-то начиналось….

Сначала Отар, чтобы развеселить Маринэ, изображал сценку «Бред водителя во сне». У него получалось смешно и артистично: «Бр-бр-брр. Мр-мр-мрр. Закройте заднюю дверь, не наваливайтесь! Хыр-хыр-хрр, гыр-гыр-грр… Мужчина, уберите ногу, не видите, у женщины чемодан застрял! Женщина, ну куда вы с таким чемода… Ах, это у вас не чемодан? С такой зад… прошу прощения, такси надо брать. Извините ещё раз, мне из кабины не видно… Мр-мр-хррр, хыр-мр-мррр… Закройте заднюю дверь!»

Маринэ хохотала, Отар смотрел на неё, как она смеётся, и не мог оторвать глаз. Пассажиры тоже смотрели, с осуждением: «С таких-то лет…» – читалось в их взглядах. К счастью, Маринэ ещё не умела читать взгляды, а слёзы из её глаз текли от смеха.

– Ой, Отари, хватит, я больше не могу смеяться… Перестань, пожалуйста!

Отар послушно «переставал», брал Маринэ за талию и, легко оторвав от пола, заботливо переставлял её в освободившийся уголок у окошка, чтобы не толкали. После чего, хитро подмигнув, извлекал из недр портфеля настоящую финку с наборной рукояткой.

– Ого! Финарь! Настоящий! – восхищённо выдыхала Маринэ. – Дай подержать!

– Здесь нельзя, народу много.

– Ну, дай! Дай! Я осторожненько… – Маринэ смотрела с мольбой, в глазах накипали слёзы, и Отар уступил.

– Ну, на, на! Только смотри, она заточена, автобус дёрнет и порежешься… Давай сюда, сейчас поворот будет!

Финку ему, по его словам, подарили. Рукоятка была невозможно красивая, из полупрозрачных жёлто-бордовых полос. Дай подержать, – просила Маринэ, и Отар давал, к ужасу всех пассажиров. Рукоятка удобно ложилась в ладонь, глаза у Маринэ загорались огнём, и такой она нравилась Отару ещё больше. Семнадцать исполнится, сватов зашлю, – сладко мечтал Отар. – Да её отец не отдаст, наверное… За своего выдаст».

Но Маринэ о его мечтах не догадывалась, потому что парень умел владеть собой и был ей другом, а Маринэ умела ценить друзей.

– Ух, ты! А пластинки из чего?

– Из плексигласа, наборная рукоятка, пальчики оближешь!

– А желобок зачем?

– Желобок… как бы тебе объяснить, желобок для стока крови, а без него весь нож зальёт, мокрый в руке не удержишь, выскользнет. Им ведь не картошку режут.

– Я поняла, что не картошку. А эта штука для чего?

– Это упор, без него нож целиком в тело войдёт, потом вынимать замахаешься.

– Ааа, теперь поняла. Дай сюда. Где палец должен быть?

– Нет, не так. Вот так… Тогда он сам в ладонь ложится, а палец вот сюда кладёшь, и… Марин, может, хватит на сегодня, люди же кругом. Нас с тобой из автобуса выгонят.

– Где взял?

– Подарили.

– А вот и врёшь.

– Не вру, говорю же, подарили.

– Кто подарил?

– Марин, хорош уже, отдай финарь и…

– Нет, вы посмотрите на них! Среди бела дня, в автобусе, с ножом… – не выдерживали стоящие рядом пассажиры. – Водитель! Высадите этих двоих, которые с ножом!

…Маринэ с Отаром выходили из автобуса и шли пешком до ближайшей остановки. Идти получалось плохо, потому что оба умирали от смеха.

Часть 9. Гимн свободы

Бальное платье

Выпускное платье «порадовало» – мамина портниха постаралась на совесть: рюши, воланы, оборки, самой Маринэ и не видно – в рюшах потерялась! Прибавьте к этому глухой ворот и длинные рукава – и картина готова. Хотелось плакать, но плакать было нельзя, возражать тоже нельзя, можно только молчать и думать, как же ей в таком – танцевать… Маринэ глотала слёзы и молила бога о помощи, потому что умолять о чём-либо родителей не имело смысла. И бог её услышал.

Счастье обрушилось внезапно: отца срочно вызвал в Леселидзе директор завода по переработке фруктов (Маринин папа, имевший три авторских свидетельства и море рационализаторских предложений, разрабатывал для завода оборудование).

Валико Наргизович был давним другом отца, и вот – звонил и приглашал «отдохнуть за счет заведения»: на заводе устанавливали новую линию, требовалось присутствие разработчиков, причем требовалось срочно. «Дочка не сможет приехать, у неё экзамены, десятый класс. А мы с женой с удовольствием!» – услышала Маринэ и не поверила своему счастью.

– Маринэ. Ты взрослая девушка, семнадцать скоро. Справишься. Сдашь на пятёрки и – на бал, всех покоришь в новом платье. Видишь, какое дело… Валико звонил, что-то у них там не ладится с автоматической линией. Я не могу отказать, я же разработчик, мои чертежи, моя идея, и линия эта – моя! Видишь, какое дело… Справишься одна? Не подведёшь? А мы с мамой