Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

Он же вспоминал, что на вечерах у Майкова Гончаров сидел за столом и «в отсутствие малейшей экспансивности и без подъёма тона»[76] разговаривал со старшими и не обращал внимания на младших. Он был так ровен, что некоторым казался бесцветным. П. М. Ковалевский запомнил, что Гончаров был «кругленький, пухлый, с сонливо-спокойным взглядом светлых глаз из-под широких век в ячменях»[77]. Никитенко говорит о его характере как о «подозрительном, жёстком, себялюбивом и вместе лукавом»[78].

О жёсткости Гончарова много мог бы сказать его племянник, которого он не любил, себялюбив он был в меру, как почти каждый старый холостяк, но это не помешало ему с любовью вырастить трёх детей своего умершего слуги; а подозрителен? Ему показалось, что Тургенев из его устных рассказов взял что-то для своей прозы, и он обвинил Тургенева. Тот простодушно ответил, что может быть подсознательно что-то и взял – но Гончаров довёл дело до товарищеского суда, где четверо литераторов уклончиво постановили, что жизнь у русских писателей одна, черпают они из одного источника и совпадения возможны. Флегматично выслушал Гончаров приговор, а высокий Тургенев взволнованно отошёл в сторону и высоким голосом сказал, что отношения между ними кончены.

Это на многие годы стало его идеей-фикс. Тургенев в его представлении был кем-то вроде хитрого змея, похитившего у него, простака, самое ценное. «Тургенев слушал, будто замерев, не шевелясь»[79]. «Он слушал неподвижно, притаив дыхание, приложив почти ухо к моим губам, сидя близ меня на маленьком диване в углу кабинета»[80]. А ведь всё, чем он делился, было не просто мыслишки о том о сём – нет, он расставлял перед Тургеневым фигуры героев, рисовал цепочки сцен, и кто знает, скольких бессонных ночей стоили ему эти сцены? Озлобление его было таково, что он просил передать устраивавшему богатые обеды гурману Тургеневу, что «он гуляет на мои деньги». Он намекал на большой гонорар Тургенева за «Накануне».

Хобби – говоря сегодняшним языком – было у Гончарова спокойное до бессмыслицы. Он собирал трости. Из всех своих путешествий привозил трость. Десятки их лежали у него на двух кронштейнах над кроватью.

Он писал медленно и трудно. Он был из тех писателей, которые, прежде чем писать, должны долго, долго думать. Сначала он как будто сверху охватывал взглядом большой круг жизни с городками, домами, усадьбами, людьми разных состояний и сословий, а потом опускался вниз, вникал в отношения людей и создавал сцену за сценой, лицо за лицом, характер за характером. Всё это, как в капсулу, было заключено внутри него. Облик персонажей, их голоса, виды Петербурга и Волги, цвет халата, жест женщины, шум дождя, аромат цветов – чтобы не потерять всё это, он одним-двумя словами на клочке бумаги записывал суть. Бумажек с отдельными словами и фразами становилось всё больше, пока они не заполняли все отделения его портфеля. Тогда полный человек со сползающими вниз усами грустно смотрел на кучу клочков и тяжело вздыхал: надо писать.

А как трудно писать.

В письме есть противоречие внутреннего и внешнего. «Садясь за перо, я уже начинал терзаться сомнениями»[81]. То, что легко представить в потоке образов и картин, попробуй облечь в камешки слов, в глину абзацев. Эта работа портит настроение. Когда Гончаров писал, он делался мрачным и раздражительным, и от непрерывной напряжённой мысли у него болела голова. При приближении дождя у него начинало стрелять в ухе, при приближении грозы начиналась тоска. Но всё равно писал, приходил со службы, отдыхал, иногда спал – и садился за письменный стол до пяти утра.

Он держал режим, вставал в одно время (восемь утра), по утрам делал холодные обливания, гулял, перед обедом занимался тем, что тогда называлось «ручной гимнастикой». Ел, по обычаю тех времён, когда ещё не придавали большого значения «диете», плотно, на завтрак бифштекс, холодный ростбиф, яйца с ветчиной, чай или кофе. Алкоголя не пил, только иногда рюмку ликёра. Из пряностей любил кардамон. В гостях ему подавали сельтерскую воду с вареньем. Он курил сигары, Крамской на знаменитом портрете изобразил его с сигарой в руке.

Работа так расстраивала его нервы, что он ходил к докторам, и они посылали его лечиться на воды в Мариенбад. Там он чувствовал себя потерянным среди англичан и англичанок, которые старались показать внимание к нему, а ему было от этого неудобно, да и труден английский язык, надо ломать голову, а зачем? и он перестал ходить на общие обеды, а когда пошёл в концерт послушать знаменитую Аделину Патти, то увидел в сияющей оперной диве с розой в чёрных волосах что-то такое далёкое от тех русских женщин, которых он описывал в своих романах, что после первой арии встал и ушёл.

В Париже, в блестящем, усыпанном огнями, пронизанном музыкой Париже, в столице мира, где толпы оживлённых людей текли по широким улицам, Гончаров вёл себя странно. «Он не любил шумных мест, избегал людских сборищ. По знаменитым парижским бульварам любил гулять только в тех случаях, когда они были малолюдны»[82]. Так же и в Петербурге: «Гулять любил он преимущественно в местах малолюдных»[83]. Но и в родном Симбирске, куда он возвращался, он испытывал всё то же непреодолимое нежелание видеть и слышать людей. «Если он на улице завидит, бывало, ещё издалека кого-либо из наших знакомых, то тотчас же сворачивает куда-нибудь в сторону, избегая встреч»[84]. Однажды к нему в гости приехали старые друзья, любящие его люди, он гулял с ними и был весел и ровен, но внезапно вдруг просил их оставить его и уехать. «Уезжайте лучше; что вы тут будете делать? Ничего более интересного здесь нет. Уезжайте!»[85] Хорошие, простые люди в недоумении оставили его, так и не поняв, что с ним случилось.

Расстроенные нервы, одиночество, странности в поведении, которые с годами нарастали – это была цена за сотни страниц, которые он исписывал мелким почерком, за безумие типографских гранок, которые он, к ужасу типографов и издателей, испещрял десятками и сотнями правок и вставок, плата за то, что проводил жизнь в самом себе в непрерывной работе воображения. Все знают о его путешествии и «Фрегате “Паллада”», где описано множество стран, людей и морей, но не все знают, что и за это он тоже заплатил – столь сильным отвращением к путешествиям по воде, что потом даже на речном кораблике отказывался плавать.

Тридцать лет он жил в квартире на Моховой улице в первом этаже, сумрачной и с обстановкой, которую один посетитель назвал «скучной», жил с экономкой Александрой Ивановной Трейгут и собачкой Мимишкой, маленькой, мохнатой, с хвостиком-завитком и умными живыми глазами. Когда ходил гулять, сажал её за пазуху в пальто. В гости тоже брал её, там она не отходила от него ни на шаг, сидела у его ног, а если разговор был долгий, то засыпала у него под боком на диване. Один молодой человек, гимназист шестнадцати лет, запомнил, как Гончаров сказал хозяйке дома: «Вот верный друг! Он не изменит… не обидит» – глаза его были печальными.

Знаменитый писатель Гончаров, окружённый всеобщим вниманием, однажды смиренно попросил случайную собеседницу в ресторане написать ему в письме несколько строк. Зачем ему нужны были эти строки? Хотел, чтобы чей-то живой голос проник в его одинокий мир? Чтобы хоть так почувствовать женское тепло? Она решила, что это с его стороны просто вежливость, и сначала не написала ему, а потом всё же написала. И он схватился за её письмо, как за протянутую руку – длинно, подробно написал о себе в ответ.

Он был сдержанный человек, да и вся его грузная фигура с округлым животом говорила о флегме и спокойствии, но иногда ужасная горечь прорывалась в его репликах, горечь одинокой жизни и тоска по любви. «Конечно, ум… это хорошо… но в ум не поцелуешь…»[86] Любовь была в его жизни, в молодые и средние годы, девушка Варвара, расставаясь с ним, при всех бросилась ему на шею с криком: «Ваня, Ваня!», были юные кузины