Слова в снегу: Книга о русских писателях - Алексей Поликовский

запрещало газету лондонского эмигранта, но при этом внимательно читало критику и разоблачения, которые там печатались. Влияние «Колокола» доходило до того, что на его статьи порывались отвечать высокие сановники. Иркутский генерал-губернатор Муравьёв, написавший опровержение одной из статей «Колокола», должен был прибегнуть к протекции ссыльного Бакунина, чтобы опубликовать свой ответ.

Попасть к Герцену в гости было просто. Его адрес можно было узнать в книжном магазине Трюбнера в лондонском Сити. По заведённому порядку Трюбнер передавал Герцену записку, в которой посетитель сообщал краткие сведения о себе и просил о встрече. Часто гостя ждал обед с шампанским и фруктами и беседа до позднего часа, когда омнибус уже не ходит. Если так, то Герцен предлагал гостю остаться у него на ночь. Некоторых посетителей он заманивал на обед русской кашей, приготовленной из русских же продуктов, которые доставлял ему капитан русского корабля, почитатель и поклонник Герцена.

Герцен был мастер бесед, король общения, «речь его сверкала неистощимым каскадом острот и шуток, каламбуров, блестящей игрою неожиданного сближения мыслей и образов»[61]. Толстой видел в нём сочетание «глубины и блеска» – нечастое в людях сочетание.

Если к нему приходил человек пишущий, то он мог попросить читать себе вслух его труд – однажды слушал пять часов подряд, как гость читал ему свой проект освобождения крестьян. И, дослушав с величайшим вниманием до конца, тут же велел отправить в печать в своей Вольной русской типографии.

Но мог и молчать, слушая спор гостей – о политике, о России, о Европе, о философии, о религии, о будущем, близком и дальнем. Один из мемуаристов написал, что Герцен смотрел споры, как другие смотрят спорт.

Бутылка шампанского часто была спутником послеобеденных бесед в его лондонском кабинете. В России, пока он не покинул её, в ныне исчезнувшем подмосковном Соколове, где он снимал на лето имение и куда приезжали к нему друзья, он имел привычку перед обедом выпивать рюмку водки. Однажды, после затянувшейся за полночь дружеской беседы – она же попойка, ибо пили много и весело – вся водка была выпита. Герцен, светлый ум, догадался – взял спирт, на котором его жена готовила кофе, капнул воды. Это ему так понравилось, что он не раз потом пил спирт с Иваном Панаевым.

Герцен вырос в доме на Тверском бульваре, где жили его отец Иван Алексеевич Яковлев и брат отца, сенатор (Герцен всегда писал – Сенатор). Детское имя Герцена было Шушка. В доме было шестьдесят человек прислуги. Каждый имел одно дело, не особо обременительное. Один человек, например, подогревал газету, прежде чем её подадут Ивану Алексеевичу. Ну действительно, не читать же барину холодную газету! В памяти мемуаристки осталась «приёмная, полная лакеев». В доме Александра Яковлева, племянника отца Герцена, «нас всегда встречало несколько человек прислуги, у которых не было другого занятия, кроме курения табаку и игры на торбане»[62] (пишет другая мемуаристка). Так, переходя из одного помещичьего дома в другой, можно собрать целый народ якобы занятых, но на самом деле почти ничего не делающих людей. Не этот ли уклад жизни под другим именем и в других формах переходил из века в век и сохранился вплоть до СССР? «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят».

Но не только люди низшего звания симулировали занятость, высшего тоже. Сам Шушка с восьми лет был записан на службу в Кремлёвскую экспедицию, никогда там не бывал, но зато в дом на Тверском бульваре время от времени приезжал чиновник и объявлял о присвоении ему очередного чина. До университета, то есть до семнадцати лет, малолетний чиновник без опыта службы не знал ни компаний, ни широкого дружеского круга, он жил в доме отца в двух своих небольших комнатах и знал только родных и учителей. Из друзей были у него только кузина и Ник Огарёв. Он жил, отрезанный от мира толстыми стенами особняка на Тверском бульваре, в тяжёлой атмосфере дома, где его отца все называли der Herr и боялись его, хотя он не был ни злым человеком, ни садистом, какие встречались среди помещиков-самодуров. Но он был тяжёлый человек, который часами читал нотации провинившимся слугам. Он не любил свежий воздух и запрещал открывать окна в доме.

Прямо с университетской скамьи Герцен попал в тюрьму. Ночью за ним пришли, полиция рылась в его книгах, бумагах и белье. Он девять месяцев сидел в Крутицких казармах, в ушедшей в землю старинной келье, превращённой в камеру. Однажды потерял сознание от угарного газа – его отпаивали хреном с солью. «К тюрьме человек приучается скоро, если он имеет сколько-нибудь внутреннего содержания»[63]. Не будем эти слова Герцена трактовать расширительно, имея в виду всякую тюрьму – он говорил о той, в которой сидел и где ему позволяли учить итальянский, варить кофе в печке и даже однажды распить с надзирателем бутылку прекрасного «Иоганнесберга», откупорив её с помощью гвоздя.

Герцен проходил по делу о пирушке, на которой молодые люди выпили, танцевали и пели издевательскую песню об императоре Николае. Кажется, чепуха, пустяк, но не таков был Николай, «бездушно-жестокосердный и мстительный» человек с «оловянными глазами»: он создал следственную комиссию, чтобы месяцами искала тайное общество. Герцен ни на одном из многочисленных допросов ничего не признал, ни в чём не сознался, никого не выдал и ни разу не каялся, а вёл себя с холодной дерзкой вежливостью дворянина. По пути в ссылку – он ехал в возке вместе с жандармом – он едва не утонул, когда возок плыл на дырявом дощанике по разлившейся на пятнадцать вёрст Волге.

Когда молодой Герцен поехал в свою первую ссылку в Вятку, то это была ссылка барина, который ни при каких обстоятельствах не должен лишаться достоинства и комфорта: вместе с ним, помимо множества одежды, вещей, книг, поехали ящик с лучшими винами и другой с холодными паштетами. Сопровождали его бывший учитель Зонненберг, имевший задание обставить новое жильё Шушки и обустроить его жизнь, и дядька Пётр Фёдорович, до этого четыре года возивший его в университет. Когда он вернулся из ссылки, он и тут был барином – не захотел жить в одном доме с отцом, пусть дом на Тверском бульваре и имел несколько десятков комнат. Отец дал ему дом на Сивцевом Вражке, и там он жил с женой и маленьким сыном.

Богатый человек, миллионер с ценными бумагами в портфеле (однажды портфель со всем его состоянием украли в Неаполе, но он его вернул, совершив прогулку в трущобы, где говорил с тем, кого сегодня мы бы назвали «главарём мафии»), знакомый с Джеймсом Ротшильдом, который помог ему вернуть имения и капиталы, арестованные в России, – и при этом радикал, смело и резко выходивший за границы дозволенного. Насколько далеко он выходил, показывает, например, то, что княгиня Хованская, сестра отца Герцена, называла его, дважды сосланного, «каторжником». Иван Панаев говорит о «беспощадной крайности» его воззрений и о «желчном сарказме», который, впрочем, появился только в поздние годы. А до этого в Герцене никакого сарказма не было – одно чистое пламя свободы.

Между Герценом и императорской Россией было непримиримое противоречие. Он был в словах и мыслях широк, она была в мозгу своём узка, вся состояла из каких-то загогулин и наростов. Он был свободен всей душой и складом мысли, а они лезли к нему со своими правилами и установлениями, в которых он за версту чувствовал лицемерие и гнусность. Принять их правила жизни было для него то же самое, что добровольно заколотиться в душный ящик. Так жить он не хотел. Презрением и ледяной насмешкой дышат строки и страницы, которые он написал о власти, её людях и порядках. Он со злой усмешкой видел их насквозь, а они тоже видели в нём – карбонария. Император Николай – даром что имел власть над миллионами людей – был человек мелкой мстительности и трижды запрещал Герцену выехать за границу. Собственноручно писал на его прошениях: «рано». Что рано? почему рано? и откуда ты, толоконный лоб в мундире, знаешь, что рано? Когда всё же, после одиннадцати лет непрерывного полицейского надзора, Герцена выпустили, он на границе пожалел, что вторую голову орлу не снёс: «Вот столб и на нём обсыпанный