Талейран - Сергей Нечаев

Что же касается оставшегося в Америке Талейрана, то свою самую крупную сделку он совершил в начале 1796 года. Он купил у одного обанкротившегося финансиста большие участки земли и перепродал их в течение нескольких месяцев. Прибыль Талейрана на этой операции «превысила 140 тысяч долларов»[123].

Как видим, будь то в эмиграции, будь то в другие периоды своей жизни, Шарль Морис де Талейран-Перигор «оставался верен своей главной идее — обогатиться»[124].

Доказательство этому мы находим в письме, которое он написал в сентябре 1795 года мадам де Жанлис. В нем говорилось:

Я совсем не думаю о своих врагах, я занимаюсь тем, что восстанавливаю свой капитал, отдавая этому все силы[125].

В самом деле, Талейран «был буквально “болен” деньгами и вполне вписался в американский образ жизни. Неудачи не обескураживали его, одна авантюра следовала за другой. Но счастье редко улыбалось, и стать миллионером в Америке аристократу-эмигранту не удалось»[126].

Было от чего прийти в отчаянье, и Талейран, в конце концов, написал Жермене де Сталь:

Если я останусь здесь еще на год, я умру[127].

Безусловно, говоря так, он немного драматизировал ситуацию. Просто ему очень хотелось, чтобы «его Жермена» как-то ускорила его возвращение. Да, он мечтал вернуться, и ему нужна была помощь…

А тем временем во Франции произошел контрреволюционный переворот 9 Термидора 11 года (27 июля 1794 года). Якобинская диктатура была упразднена, а главные якобинцы — казнены. Во главе страны встала Директория, и буржуазия отныне превратилась в господствующую в стране силу Французские эмигранты в Америке «не верили своим ушам, когда им рассказывали о возрождении светских салонов, о породнении нуворишей со старой аристократией, об оргиях новых правителей Франции, о их бесконечных балах и других развлечениях»[128].

Хорошо взвесив все «за» и «против», Талейран пришел к выводу, что настало время для решительных действий. Для верности он посоветовался с новым французским послом в США Пьером Огюстом Аде и в июне 1795 года направил на родину петицию, в которой просил дать ему разрешение вернуться.

В этой петиции говорилось:

Морис Талейран-Перигор, бывший епископ Отенский, отбыл из Франции 10 сентября 1792 года с паспортом от правительства, который предписывал ему ехать в Лондон. Эта миссия имела целью постараться предотвратить разрыв между Францией и Англией. <…>

Во время этой миссии, 5 декабря, он был обвинен, и под таким легкомысленным предлогом, что комитеты, ответственные за составление обвинительного заключения, так и не нашли, из чего его составить. <…> Могли Талейран вернуться без того, чтобы причина его обвинения была ему известна? Должен ли он был позволить отправить себя в тюрьму? <…>

Талейран уехал в Соединенные Штаты Америки, где он находится и по сей день, ожидая, когда ему будет позволено вновь увидеть свою родину. <…>

Талейран настаивает, что обвинения в неявке в суд и в эмиграции не могут сходиться на одном человеке. Вынужденное бегство, связанное с обвинительным декретом, является важным объяснением продолжительного отсутствия, и мотив этот не имеет никакой связи с добровольным отъездом, то есть с тем, что составляет суть такого правонарушения, как эмиграция[129].

Под легкомысленным предлогом? Очень интересная формулировка. А ведь имелись две найденные записки Талейрана, в которых он предлагал тайное сотрудничество Людовику XVI — тысячи людей лишились головы за гораздо меньшие провинности…

Тем не менее вслед за этим последовала реабилитация, но произошло это не сразу. В августе 1795 года граф Пьер Луи Рёдерер опубликовал брошюру «Французские беженцы и эмигранты» (Des fugitifs franqais et des emigres), в которой были четко разделены французы, вынужденно покинувшие страну после сентября 1792 года и никогда не выступавшие с оружием в руках против своего народа, и эмигранты-контрреволюционеры. «Среди “хороших” беженцев Рёдерер упомянул и имя Талейрана. Первый шаг к его возвращению был сделан»[130].

Вслед за этим один из вождей Термидорианского переворота Жан Ламбер Талльен заявил с высокой трибуны, что Талейран был неправомерно внесен в список эмигрантов, поскольку не бежал из страны, а выехал с официальной миссией правительства. Его поддержала жена — весьма активно проявившая себя в деле свержения Робеспьера Тереза Талльен. Эта женщина была способна на многое, недаром же ее прозвали «Богоматерью Термидора». Но за супругами стояла еще и Жермена де Сталь, которая также «подключилась к пропагандистской кампании, запущенной Талейраном»[131].

Жермене де Сталь удалось привлечь к реабилитации Талейрана Жана Жака Режи де Камбасареса (он вскоре станет вторым консулом, а потом архиканцлером Империи), Франсуа Антуана Буасси д’Англа, Поля Барраса, аббата Сийеса и других влиятельных лиц.

Итак, почва была подготовлена, и теперь нужно было найти подходящего оратора для выступления в доживающем свои последние дни Конвенте. Мадам де Сталь для этой цели выбрала Мари Жозефа де Шенье, брата знаменитого поэта, казненного в 1794 году. Но тот не был знаком с Талейраном и не обязан был выступать в его поддержку. Но мадам де Сталь прибегла к испытанному средству: она обратилась к его любовнице (своей хорошей подруге), и после недолгого сопротивления Мари Жозеф де Шенье сдался. А 4 сентября 1795 года он выступил с речью в Конвенте. В ней он, размахивая руками, заявил:

— Я требую у вас Талейрана! Я его требую во имя многочисленных услуг, оказанных им, во имя национальной справедливости! Я его требую во имя Республики, которой еще пригодятся его таланты! Во имя вашей ненависти к эмигрантам, жертвой которых, как и вы, он мог бы стать, если бы подлецы смогли победить!

Его пламенная речь завершалась словами о том, что он предлагает «стереть имя Талейрана из списков эмигрантов и декретом подтвердить, что он может вернуться на французскую территорию»[132].

Слова Мари Жозефа де Шенье вызвали восторг депутатов, и «под гром аплодисментов они решили, что Талейран может вернуться на территорию Французской республики. Обвинение против него было снято»[133].

В результате Талейран вновь пересек Атлантику и в июле 1795 года прибыл в Гамбург.

В Гамбурге он повстречался со своей бывшей любовницей мадам де Флао, которая как раз в этот момент планировала свой новый брак с 37-летним маркизом де Соуза Ботельо, португальским послом в Дании.