Талейран - Сергей Нечаев

Для этого он попросил временную исполнительную власть дать ему поручение в Лондон. Формальным поводом стал научный вопрос: дело касалось введения по всему королевству единообразной системы мер и весов. В своем обосновании Талейран написал, что было бы «полезно обсудить этот вопрос сообща с Англией»[103].

В результате Дантон выдал ему паспорт, в ордере к которому было сказано: «Настоящим удостоверяется свободное передвижение Мориса Талейрана в Лондон, едущего по нашему приказанию»[104].

Эти слова, как потом выяснится, спасут Талейрану жизнь. В самом деле, «опоздай он немного — и голова его скатилась бы с эшафота еще в том же 1792 году»[105].

Он уехал 10 сентября 1792 года, а 18-го уже прибыл в Лондон. Там его с чрезвычайной любезностью принял лорд Лэнсдаун, которого он встречал в Париже. У него дома он познакомился с маркизом Гастингсом, доктором Джозефом Пристли, подружился с политиком Джорджем Каннингом (будущим британским премьер-министром), правоведом Самюэлем Ромильи, швейцарским священником Пьером Дюмоном, философом Иеремией Бентамом, а также с Джоном Генри Петти, сыном лорда Лэнсдауна, олицетворявшим собой в то время одну из надежд Англии.

Надо сказать, что связи Талейрана в Лондоне завязывались с трудом и двери многих аристократических домов оказались перед ним закрытыми. Зато в Лондоне уже находились его старые друзья Альбер Бриуа де Бомец и граф Луи де Нарбонн-Лара. И конечно же душой «французского общества» здесь были две дамы — Аделаида Эмилия де Флао и Жермена де Сталь, дочь уже много раз упомянутого Жака Неккера. Обе они были близки[106] с Талейраном, и одна даже имела от него внебрачного сына, но такие пикантные ситуации вовсе не страшили отставного епископа.

В любом случае, пребывание Талейрана в Лондоне было весьма приятным. Зато во Франции в это время он был объявлен вне закона — со всеми вытекающими из этого страшными последствиями. Дело в том, что министр внутренних дел Жан Мари Ролан де ля Платьер, осматривая Тюильри, нашел в секретном сейфе дворца письма Мирабо, разоблачающие его связи с королем, а вместе с ними — и две записки Талейрана. Они были датированы 20 апреля и 3 мая 1791 года, и из них следовало, что он предлагал тайное сотрудничество Людовику XVI. За этим последовала молниеносная реакция Конвента, и Талейран был обвинен в государственной измене. Его бумаги опечатали, в доме произвели обыск и выписали ордер на его арест. Ко всему прочему, «ордера были выписаны на арест семнадцати членов семьи Талейран-Перигор, включая его мать, хотя почти все они уже выехали из страны»[107].

Конечно же Талейран сделал все, чтобы не причислять себя к категории эмигрантов. Тем не менее английский министр иностранных дел Уильям Гренвилль, воспользовавшись законом о подозрительных иностранцах (Alien Bill), введенным им в 1793 году, дал ему, как якобы якобинцу, предписание в двадцать четыре часа покинуть Англию.

Чувство собственного достоинства заставило Талейрана протестовать против этого несправедливого решения. Он обратился к министру Генри Дендасу, к премьер-министру Уильяму Питту (младшему), а потом и к самому королю Георгу III. Когда же все его ходатайства были отвергнуты, он вынужден был подчиниться и сел на судно, которое должно было отплыть в Соединенные Штаты Америки.

Историк Александр Салле утверждает, что «Талейран оказался единственным известным человеком, находившимся тогда в Англии, по отношению к кому Питт счел необходимым применить закон об иностранцах»[108].

Естественно, возникает вопрос — почему? Конечно, 1 февраля 1793 года Французская республика объявила войну Англии, но почему «крайним» стал именно Талейран? По всей видимости, его считали одним из самых влиятельных французских эмигрантов, оказавшихся в Англии. По сути, он оказался тем самым «козлом отпущения», который был неугоден всем…

А в это время во Франции якобинцы из Конвента организовали суд над королем. Впрочем, это был даже не суд, а заранее обдуманное и запланированное убийство.

Смертный приговор Людовику XVI был вынесен помимо желания большинства членов Конвента только потому, что среди голосовавших оказалось очень много подставных лиц, специально введенных под видом его членов. При всем том смерть короля была решена большинством: 387 голосов против 334 голосов.

Король не уронил своего высокого достоинства и умер (он был обезглавлен 21 января 1793 года) честным патриотом со словами:

— Дай Бог, чтобы моя кровь пролилась на пользу Франции!

К несчастью, страшная смерть короля не остановила народ от безумия. Якобинцы продолжили неистовства, а трибунал, свободный от требований закона и руководствовавшийся одной лишь «революционной необходимостью», работал, не зная усталости[109].

Талейран не был наивным человеком. И он прекрасно понимал, что «гильотиномания» во Франции рано или поздно закончится. Как говорится, пройдет время, и все переменится. Но это время надо еще было пережить. Лондон был отличным «наблюдательным пунктом». Теперь же надо было найти еще что-то подобное и набраться терпения.

В результате, после того как его «попросили» из Англии, Талейран в марте 1794 года отправился в Америку.

Почему именно туда? «Для Талейрана этот вопрос имел отнюдь не только географический смысл. С революцией ему было не по пути — она развивалась в направлении, которое он не мог принять. Может быть, каким-то шестым чувством Шарль Морис предугадывал, что якобинцы рано или поздно уйдут со сцены. Они далеко, слишком далеко зашли… Но и монархия исчерпала себя»[110].

Но почему все-таки именно в Соединенные Штаты? Да потому, что и выбор-то был не особенно велик. «В монархическую континентальную Европу ему показаться нельзя было: там его имя возбуждало еще больше злобы, чем в Англии, а эмигранты, враги его, имели там еще больше влияния, чем в Лондоне»[111].

Как ни крути, по сути, «если исключить такие экзотические варианты, как Египет и Индия, то оставалась только Америка»[112].

К тому же «американцы поддерживали мирные отношения с Францией и симпатизировали французам, помогавшим им освободиться от английского владычества»[113].

И еще один немаловажный момент: Талейран мечтал разбогатеть. «За этим и ехал он в далекую Америку, где, как тогда говорили, состояния делаются легко»[114].