Туннель - Эрнесто Сабато

Как только это стало для меня ясно, я спустился вниз, взяв чемодан и этюдник. Столкнувшись с одним из слуг, который уже открывал окна и двери, чтобы приступить к уборке, я велел ему передать наилучшие пожелания сеньору и сказать, что срочные дела призывают меня в Буэнос-Айрес. Он не без удивления посмотрел на меня, особенно когда в ответ на предложение подвезти до станции я сказал, что пойду пешком.

Мне пришлось просидеть несколько часов на маленьком вокзале. Я вдруг решил, что должна появиться Мария, и ждал этого с горьким удовлетворением, которое испытывает обиженный ребенок, прячась где-нибудь, считая, что с ним поступили несправедливо, и ждет, когда же кто-нибудь из старших признает свою вину, разыщет его и попросит прощения. Но Мария не пришла. Увидев поезд, я в последний раз взглянул на дорогу, еще надеясь, что Мария появится, но ее не было, и мне стало безумно одиноко.

Пока поезд мчался к Буэнос-Айресу, я смотрел в окно. Мы проезжали мимо ранчо; женщина, стоявшая под навесом, выпрямилась, чтобы посмотреть на поезд. Дурацкая мысль пришла мне в голову: «Я вижу эту женщину в первый и последний раз. Я больше никогда ее не увижу». Мысли мои швыряло, как пробку в реке. Теперь они крутились вокруг женщины под навесом. Какое мне было до нее дело? Но я никак не мог смириться с тем, что еще одно прожитое мгновение осталось позади; мне казалось, все это уже умерло — пройди поезд минутой позже, позови эту женщину кто-нибудь из дома, и ее в моей жизни не существовало бы.

Все представлялось мне скоротечным, бесполезным, невнятным. В голове был полный сумбур, и Мария казалась каким-то расплывчатым печальным пятном. Только несколько часов спустя мой мозг стал работать с прежней ясностью и силой.

XXIX

Дни, предшествовавшие смерти Марии, были самыми ужасными в моей жизни. Невозможно подробно рассказать обо всем, что я перечувствовал, передумал и переделал, и если некоторые события вспоминаются в мельчайших деталях, то целые часы и даже дни предстают передо мной нелепыми и мутными снами. Кажется, я несколько дней пьянствовал, валялся на кровати или на скамейке в Пуэрто-Нуэво. Помню, что, выйдя на вокзале Конститусьон, я зашел в бар и попросил одну за другой несколько порций виски, затем встал, взял такси и поехал в бар на улице Двадцать Пятого Мая или Леандро Алема. Опять музыка, шум, крики, омерзительный гогот, от которого меня передергивало, разбитые бутылки и слепящие огни. Потом тяжесть, мучительная головная боль, полицейский участок, надзиратель, открывающий дверь, офицер, который что-то мне объясняет, — и вновь я вижу себя, бредущего по улице то и дело почесываясь. Возможно, я опять зашел в бар. Несколько часов (или дней) спустя кто-то отвез меня в мастерскую. Мне снился кошмарный сон: я разгуливал по крыше собора. Помню еще, как проснулся в своей комнате ночью, умирая от страха, что комната стала необъятно большой и, сколько бы я ни бежал, мне никогда не добраться до ее конца. Не знаю, много ли прошло времени, пока первые лучи солнца не проникли в окно. Я бросился в ванную и, не раздеваясь, плюхнулся в воду. Холодная вода немного привела меня в чувство, и в памяти стали возникать разрозненные картины, не связанные между собой, как первые предметы, которые появляются на воде после потопа: Мария, сидящая на склоне, Мими, размахивающая мундштуком, станция Альенде, магазин у вокзала под названием «Доверие» или «Имение», Мария, спрашивающая о набросках, мой крик: «Какие наброски?», уничтожающий взгляд Хантера, я, прислушивающийся к разговору родственников, матрос, швыряющий бутылку, непроницаемые глаза Марии, приближающейся ко мне, поцелуи грязной женщины и то, как я страшно ударил ее кулаком, блохи по всему телу, Хантер, разглагольствующий о детективах, шофер из имения. Вспоминались и обрывки снов: опять собор темной ночью, бесконечная комната…

По мере того как вода оказывала свое действие, одни куски, поднимаясь на поверхность сознания, соединялись с другими, и стала вырисовываться полная картина, скорбная, как разоренный наводнением город.

Я вылез из ванны, снял с себя все, надел сухую одежду и принялся сочинять письмо Марии. Вначале я написал, что хотел бы объяснить причину моего бегства из имения (я зачеркнул «бегство» и написал «отъезд»). Затем добавил, что высоко ценю тот интерес, который она проявляет ко мне (зачеркнул «ко мне» и написал «к моей особе»). Что я восхищаюсь ее добротой и чистыми намерениями, хотя, по ее же признанию, ею иногда овладевают «низкие страсти». Что я тоже не из тех, кто любуется парками под луной и лодкой, бегущей по волнам, но, как она могла представить (я зачеркнул «представить» и написал «догадаться»), этого недостаточно, чтобы сохранить нашу любовь; непонятно, как женщина ее склада говорит о своей любви мужу, мне и в то же время спит с Хантером. Тем более, уточнил я, что она спит и со мной и с мужем. Письмо заканчивалось словами: подобные факты дают богатый материал для анализа и так далее и так далее.

Перечитав письмо, я решил, что теперь оно достаточно оскорбительное, чтобы причинить ей боль. Я запечатал конверт, отправился на Центральный почтамт и послал его заказным.

XXX

Едва я вышел с почтамта, как понял две вещи: во-первых, в письме не говорилось ни слова о том, почему я подозревал ее в связи с Хантером; во-вторых, мне самому было не до конца ясно, зачем так безжалостно ранить ее — не для того же, чтобы она переменилась, даже если мои подозрения справедливы? Конечно, это бесполезно. Или же заставить прибежать ко мне? Но вряд ли мой поступок поможет делу. И все же я сознавал, что в глубине души желал одного: чтобы Мария вернулась. Если так, почему было не сказать этого прямо, без оскорблений, объяснив свой отъезд тем, что вдруг заметил ревность Хантера? В конце концов, моя уверенность в том, что Мария — любовница Хантера, унизительна, но ни на чем не основана, это всего лишь предположение, которое может пригодиться для последующего анализа.

Итак, я совершил еще одну глупость из-за своей привычки в спешке писать письма и немедленно их отправлять. Важные письма нужно посылать по крайней мере через день после написания, чтобы иметь время прояснить все возможные последствия.

Оставалась лишь крошечная надежда — квитанция. Я стал рыться во всех карманах, но ничего не нашел, очевидно, я ее по рассеянности выбросил. Все же я бегом вернулся на почту и снова стал за теми, кто сдавал заказные письма. Подойдя к окошку, я спросил у служащей, натужно улыбаясь:

— Вы меня не узнаете?

Женщина ошарашено посмотрела на меня, наверняка решив, что я помешанный. Чтобы вывести ее из этого заблуждения, я напомнил: я только что отправил письмо в имение Лос-Омбуэс. Удивление этой идиотки, казалось, еще возросло, и, желая разделить его с кем-нибудь, она решила обратиться к своему коллеге, повернулась к нему, как бы прося разъяснить то, что было выше ее понимания, затем вновь посмотрела на меня.

— Я потерял квитанцию, — сказал я. Ответа не последовало.

— Я прошу вернуть мне письмо, но квитанции у меня нет, — повторил я.

Женщина и второй сотрудник обменялись взглядами, как партнеры за картами.

Наконец она спросила таким голосом, какой бывает только у изумленного человека:

— Вы хотите, чтобы вам вернули письмо?

— Совершенно верно.

— И у вас даже нет квитанции?

Я был вынужден признать, что у меня действительно нет этого важного документа. Удивление женщины достигло предела. Она что-то невнятно пробормотала и опять посмотрела на сослуживца.

— Он хочет, чтобы ему вернули письмо, — проговорила она.

Тот улыбнулся дурацкой улыбкой, всем своим видом желая изобразить понимание. Женщина снова взглянула на меня и сказала:

— Это совершенно невозможно.

— Я могу показать документы, — возразил я, вытаскивая бумаги.

— Не нужно. Правила одинаковы для всех.

— Согласитесь, что правила должны соответствовать логике, — раздраженно воскликнул я. Родинка с длинными волосками на щеке этой особы начинала выводить меня из себя.

— Вы знаете правила?

— Незачем знать их, сеньора, — холодно ответил я, догадываясь, что слово «сеньора» должно смертельно обидеть ее.

Глаза этой гарпии теперь сверкали гневом.

— Поймите, сеньора, правила не могут противоречить логике, их должен составлять нормальный человек, а не сумасшедший. Если я посылаю письмо и тут же прошу вернуть его, значит, я забыл написать о чем-то очень важном, и, следовательно, разумнее всего удовлетворить мою просьбу. Или вы заинтересованы в отправке неполных и неточных писем? Всем известно, что почта является средством сообщения, а не принуждения; почта не может заставить меня отправить письмо, если я этого не хочу.

— Но вы же сами его отправили, — ответила она.

— Да! — закричал я. — Но, повторяю, теперь я передумал!