Туннель - Эрнесто Сабато

Грусть росла и росла, но, может быть, ее навевал шум морских волн, который становился все отчетливее. Когда мы спустились с горы и передо мной открылось здешнее небо, я понял, что печаль моя неизбежна: так было всегда, когда я видел красоту или хоть что-то родственное ей. Интересно, все ли так чувствуют, или это — еще один порок моей несчастной натуры?

Мы сели на скалистый склон и долгое время провели в молчании, прислушиваясь к шуму моря внизу, чувствуя на лицах капельки пены, которым удавалось долетать до вершины. Предгрозовое небо напомнило мне картину Тинторетто «Спасение сарацина».

— Сколько раз, — сказала Мария, — я хотела показать тебе это море и это небо.

Потом она добавила:

— Порой мне кажется, берег принадлежит нам обоим. Стоило мне увидеть одинокую женщину на твоей картине, как я почувствовала, что ты очень похож на меня и тоже на ощупь ищешь кого-то, какого-то безмолвного собеседника. С того самого дня я не переставала думать о тебе, мне не раз снилось, что ты здесь, на этом самом месте, где я провела столько часов своей жизни. Однажды я чуть было не решилась пойти к тебе и признаться во всем. Но я боялась ошибиться, как уже ошиблась когда-то, и надеялась, что ты сам разыщешь меня. Я все время тебе помогала, звала тебя каждую ночь и настолько поверила в возможность нашей встречи, что у этого дурацкого лифта онемела от страха и сказала какую-то глупость. Когда ты вышел, огорченный ошибкой (так ты считал), я побежала за тобой, как ненормальная. И потом наша встреча на площади Сан-Мартин: ты пытался объяснить мне что-то важное, а я старалась все запутать, чтобы не потерять тебя навсегда и не причинить горя. Мне хотелось сбить тебя с толку, убедить в том, что я не понимаю твоих намеков, твоего шифрованного послания.

Я молчал. Голова моя кружилась от возвышенных чувств и сумбурных мыслей, пока я слушал голос Марии, ее восхитительный голос. На меня нашло какое-то оцепенение. Закат солнца и облака на горизонте напоминали гигантскую плавку. Я почувствовал, что эти волшебные минуты больше никогда не повторятся. «Никогда, никогда», — думал я тем временем, как меня уже поташнивало от большой высоты. Как легко было бы утащить Марию за собой в пропасть!

До меня доносились лишь отдельные фразы: «Боже мой… Сколько всего произошло за то бесконечное время, что мы вместе… Ужасные события… Мы ведь не только частичка этого пейзажа, мы крошечные существа из плоти и крови, испорченные, ничтожные…»

Море постепенно превращалось в черное чудовище. Скоро совсем стемнело, и отдаленный шум волн стал зловеще-привлекательным. Оказывается, все было так просто! Она говорила, что мы — испорченные, ничтожные существа, и хотя я знал, что способен на скверные поступки, меня огорчало подозрение, будто и в ней было много низкого, наверняка было. Но как все было? — думал я, — с кем, когда? И глухое желание кинуться на нее, разорвать на куски, задушить и бросить в море овладевало мной. До меня долетали обрывки ее рассказа: что-то о двоюродном брате, кажется Хуане, о детстве, проведенном в деревне; я услышал слова о «мучительных и жестоких» событиях, связанных с тем, другим кузеном. Мария, очевидно, признавалась мне в чем-то сокровенном, а я, как идиот, пропустил это признание.

— Какие мучительные и жестокие события? — закричал я.

Но Мария не слышала меня, она сама была словно в забытьи и тоже казалась одинокой.

Прошло много времени, наверное полчаса. Я почувствовал, что Мария гладит мое лицо, как это случалось раньше. Говорить не было сил. Я по-детски уткнулся ей в подол, и мы сидели долго-долго; время остановилось, будто не было ничего, кроме детства и смерти.

Как жаль, что в глубине таилось нечто подозрительное и загадочное! Как хотелось мне быть неправым, как желал я, чтобы Мария всегда оставалась такой, как сейчас! Но тщетно: пока я прислушивался к ее сердцу, стучавшему совсем близко, пока рука ее ласкала мне волосы, темные мысли шевелились в моей голове, словно крысы в затопленном подвале; они дожидались освобождения, глухо пища и ворочаясь в грязи.

XXVIII

Произошло что-то необычное. Вернувшись домой, мы увидели, что Хантер возбужден (хотя такие, как он, считают дурным тоном обнаруживать свои переживания); он пытался сдержаться, но несомненно, что-то случилось. Мими ушла, а в столовой все было готово к ужину; мы, конечно, намного опоздали, и, едва появились, прислуга стала поспешно обслуживать нас. Ужин прошел почти в полном молчании. Я старался не пропустить ни одного слова Хантера, ни одного его жеста, надеясь, что они прольют свет на многое от меня скрытое, и подтвердят догадки, которые все укреплялись. Я присматривался к Марии — лицо ее было непроницаемо. Желая снять напряжение, Мария сказала, что читает роман Сартра. Хантер, не скрывая досады, пробурчал:

— Эти мне нынешние романы! Коли хотят, пусть пишут… Но зачем их читать?

Вновь воцарилась тишина; Хантер вовсе не пытался сгладить неприятное впечатление от своих слов. Я заключил, что он почему-то злится на Марию. Но поскольку до того, как мы ушли к морю, ничего особенного не произошло, значит, претензии Хантера родились, пока мы разговаривали там; нельзя было не понять, что виной всему — наша долгая беседа, точнее — наше долгое отсутствие. Вывод: Хантер ревнив, и это доказывает, что его отношения с Марией не просто дружеские или родственные. Конечно, Марии не обязательно любить его, напротив, тем скорее Хантер разозлится, заметив, что Мария обращает внимание на других. В любом случае, если его раздражение вызвано ревностью, он должен враждебно вести себя по отношению ко мне, ведь иных причин злиться на меня у него нет. Так и произошло. Даже если бы я не заметил множества подозрительных высказываний, вполне хватило бы взгляда, который Хантер бросил на меня, едва Мария заговорила об обрыве.

Лишь только мы вышли из-за стола, я сослался на усталость и отправился к себе, намереваясь как можно лучше разобраться в происходящем. Я поднялся по лестнице, открыл комнату, зажег свет, громко хлопнул дверью и стал прислушиваться, стоя у порога. Вскоре до меня донесся голос Хантера — он что-то проговорил раздраженно, но разобрать было трудно. Мария не отвечала; Хантер произнес вторую, еще более длинную фразу и еще более раздраженно; Мария что-то очень тихо сказала, ее слова совпали с последними словами Хантера, затем послышался звук отодвигаемых стульев, и раздались шаги на лестнице. Я быстро запер дверь, но не отходил, приложив ухо к замочной скважине: вскоре кто-то прошел мимо — это были женские шаги. Я долго лежал с открытыми глазами, размышляя обо всем, что произошло, и стараясь уловить какой-нибудь шум. Но за целую ночь не раздалось ни звука.

Я не мог заснуть; всевозможные догадки, которые раньше не приходили мне на ум, терзали меня. Первоначальное предположение было наивным: Марии вовсе не обязательно любить Хантера, чтобы тот ревновал ее (что, кстати, естественно), и подобный вывод тогда успокоил меня. Теперь же я понимал, это было не обязательно, но и не являлось препятствием.

Мария могла любить Хантера, а он тем не менее ревновал ее.

Дальше. Откуда я взял, будто между ними что-то было? Объяснений сколько угодно! Во-первых, если Хантер надоедает ей своей ревностью, а она его не любит, тогда зачем она так часто ездит в имение? Обычно там никого нет, кроме Хантера (не знаю, холост он или вдов, по-моему, Мария как-то сказала, что он расстался с женой), но главное — этот сеньор живет в имении один. Во-вторых, существовала еще одна причина, из-за которой я подозревал Марию в близких отношениях с кузеном, — она всегда отзывалась о Хантере равнодушно, так, как обычно говорят о родственниках, и ни разу ни намеком не упомянула, что Хантер влюблен в нее, что он ревнив. В-третьих, не далее чем сегодня Мария рассказывала мне о своих слабостях. Чего она добивалась? В письме я признался ей во многих мерзостях: попойках и проститутках, и теперь она говорила, что понимает меня, что она тоже не из тех, кто любуется парком под луной и лодкой, бегущей по волнам. Не имела ли она в виду, что и в ее жизни были такие же темные и постыдные страсти? И не был ли Хантер одной из них?

Я пережевывал эти выводы и думал над ними всю ночь, мусоля их со всех сторон. Окончательным заключением, показавшимся безупречным, было: Мария — любовница Хантера.

Как только это стало для меня ясно, я спустился вниз, взяв чемодан и этюдник. Столкнувшись с одним из слуг, который уже открывал окна и двери, чтобы приступить к уборке, я велел ему передать наилучшие пожелания сеньору и сказать, что срочные дела призывают меня в Буэнос-Айрес. Он не без удивления посмотрел на меня, особенно когда в ответ на предложение подвезти до станции я сказал, что пойду пешком.

Мне пришлось просидеть несколько часов на маленьком вокзале. Я вдруг решил, что должна появиться Мария, и ждал этого с горьким удовлетворением, которое испытывает обиженный ребенок, прячась где-нибудь, считая, что с ним поступили несправедливо, и ждет, когда же кто-нибудь из старших признает свою вину, разыщет его и попросит прощения. Но Мария не пришла. Увидев поезд, я в последний раз взглянул на дорогу, еще надеясь, что Мария появится, но ее не было, и мне стало безумно одиноко.