Ферма. Неудобная история, которую вычеркнули из хроник Холокоста - Джуди Раковски

А потом в видеоискателе появился возчик. Лицо его помрачнело, щеки раздулись, губы скривились. Он побагровел и надвигался на меня с вилами. Я сунула камеру в карман и отступила. Все пришли в движение. Трое парней и старуха попытались остановить возчика. Он стряхнул их и пошел на меня. Старуха, которая едва доставала ему до груди, не остановилась. Она кричала и колотила его, но не могла дотянуться до его рук. Он тыкал вилами перед собой и что-то орал мне.

– Он хочет твою камеру, – сказал Сэм. – Он хочет, чтобы ты стерла его изображение.

– Я поняла. Камеру я ему не отдам.

– Ему не нравится, что ты сняла.

– Отлично понимаю. Но ты выяснил, что произошло? Хена была здесь?

– Они ничего не знают. Как и все остальные.

Глаза возчика пылали, вилы находились в опасной близости, и я решила действовать. У меня были отличные кроссовки, и я припустила вниз по холму. Камере лучше находиться в машине. И мне тоже.

Я закрыла дверцу машины, но не заперла ее, и правильно сделала. Через несколько мгновений на дорожке появился Сэм. Он запрыгнул в машину и завел двигатель. Стефану каким-то чудом тоже удалось добраться до машины. Он плюхнулся на заднее сиденье. Мы рванули с места, подняв целое облако пыли.

Только потом я задумалась. Не лишила ли я нас последнего шанса получить информацию? До этого момента я ничем Сэму не мешала. Но, может быть, мне это только казалось? Ему постоянно приходилось переводить для меня. Может быть, если бы они считали его поляком, то были бы более откровенны? Может быть, они опасались меня – хорошо одетой американки, смотревшей на них с подозрением?

Мы ехали молча.

– Прости, Сэм, но я не могла отдать мою камеру этому типу. Надеюсь, я все не испортила…

Сэм ничего не отвечал, пока мы не высадили Стефана.

Когда мы добрались до отеля, я стала выходить из машины.

– Что ж, юная леди, – произнес Сэм.

Я замерла.

– Сегодня все стало ясно…

– Что?

– Я видел выражение твоего лица, когда я просил у тебя камеру. Ты ни за что ее не отдала бы. И я подумал: «Сегодня я понял, что ты – настоящая Раковская!»

Глава 4. Истоки

Краков, Польша, 1991 год

Когда я на следующее утро спустилась в столовую, Сэм уже завтракал. Он даже не посмотрел на меня – был целиком поглощен яйцом всмятку в керамической подставке.

– Знаешь, в детстве я просто обожал яйца, – усмехнулся он.

– Ты меня не разбудил! – сказала я, зевая.

– Я не хотел тебя будить, детка. Хотел, чтобы ты выспалась.

Я направилась к буфету и с мрачным видом уставилась на яйца и квадратные ломтики ветчины. Мне сразу же вспомнился вчерашний день: табачные листья над могилой семьи Дула, смех в лесу у памятника в Слоновице. Пока что все увиденное подтверждало еврейское мнение о том, что Польша – это гигантское кладбище. Но я была не готова к безразличию целого поколения к этим жертвам, которые были не чужаками, а соседями и одноклассниками. Они шили им обувь и продавали ткани для платьев. Одно дело – видеть, как немцы депортируют людей, чтобы отправить их в газовые камеры и сжечь или уморить голодом и заставить работать до самой смерти где-то еще. Совсем другое – знать семью, которая похоронена на дворе у твоего соседа.

Может быть, люди, пережившие ужасы военного времени, просто отключили чувства. Но если им действительно не было дела до того, что пятьсот человек из трехтысячного города были стерты с лица планеты, то почему они так доброжелательно встречают Сэма? Может быть, коммунистическое табу на многие темы, в том числе и на евреев, породило привычку отрицания? Ведь Стефан явно с болью говорил о пятилетнем мальчике, которого он каждый день видел по пути на работу и которого расстреляли в Слоновице. Назовите меня циничным журналистом, но мне было интересно, не выбрал ли он это воспоминание, чтобы произвести на нас благоприятное впечатление? Мне показалось, что ему приятнее было говорить о пышногрудой дочери еврейского мясника.

За последние дни языковый барьер обострил мое внимание к языку телодвижений. Я давно научилась отличать ложь от правды – я же сотни часов провела в судах и беседовала со множеством подозреваемых и свидетелей, работая над статьями. И все же Стефан оставался для меня загадкой. Разговаривая с Сэмом, он скрещивал руки на груди и подозрительно оглядывался, не глядя ему в глаза. Что он утаивал? Почему он знакомил нас с местными жителями, но заставлял ставить машину подальше от дома, чтобы никто не видел, как мы к нему заходим?

А вот Содо был открыт, как польская равнина. Его кустистые брови и печальные глаза стали бальзамом на душу. Хотелось бы мне задать ему несколько вопросов, но Сэм очень мало переводил. Разговор на польском языке своего детства вел Сэм, и он первым услышал страшные истории Содо. Меньше всего ему хотелось переводить. А к тому времени, как он посвятил меня в детали, было слишком поздно задавать вопросы. Я так и не знала, расследовал ли кто-то убийство семьи Дула. Были ли названы виновные?

Майдецкий и Стефан с Софьей никак не отреагировали на рассказ Содо об убийстве семьи Дула. Знали ли они об их судьбе? Майдецкий совершенно спокойно рассказывал о покупателе зерна, которого окровавленным повезли на смерть. Если это вызвало у него какие-то чувства, то как он мог не сообщить жене того человека о его судьбе? Но Майдецкого это, казалось, ничуть не волновало. Когда же он говорил о выгодной покупке обеденного стола Сэма на нацистском аукционе, тон его изменился и глаза заблестели. Он похвалялся своей сметкой – ведь ему удалось заполучить землю и имущество человека, которому пришлось бежать из Польши, чтобы спасти свою жизнь. Неужели он ожидал, что мы с Сэмом это одобрим? И все же Майдецкий оказался единственным, кто признался, что «скучает по евреям» и вспоминает музыкантов, игравших на свадьбах.

Похоже, Майдецкий, как и Стефан с Софьей, совершенно спокойно воспринял уничтожение еврейского населения. Конечно, многие, кто напрямую не участвовал в геноциде, все же получили материальную выгоду – от мебели до недвижимости. И они каким-то образом сумели объяснить уничтожение евреев. Софья, отец которой в бытность мэром какое-то время рисковал жизнью, пряча евреев в собственном доме, поделилась со мной удивительной мыслью: «Многие евреи выжили бы, если бы не выглядели так по-еврейски». Немцы действительно использовали для выявления