Пиджин-инглиш - Стивен Келман

В стародавние времена люди думали, что бог огня живет в вулкане. И он перестанет плеваться пламенем, если бросить в вулкан девственницу Тогда думали, что у всего вокруг свой бог — у неба, у дерева, у вулкана, у моря. Все эти боги были дико злобные. Надо было их кормить и ублажать, а то нашлют какое-нибудь бедствие. Морской бог устроит наводнение, бог неба шарахнет в тебя молнией, бог дерева повалит ствол на твой дом. Обязательно сотворят какое-нибудь безобразие, если не скормить им девственницу Чесслово, ужасные тупицы были эти древние люди. Девственница — это леди, которая еще замуж не вышла. Они ценные, потому что редкие. И только ими боги могут питаться. Потому что замужние леди противные на вкус. Все так думают.

На дневной перекличке Поппи сунула мне записку Мол, откроешь только дома, и никому не показывай. Я убедился, что никто не подглядывает, прошел в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чтобы чужаки не ворвались. У меня прямо живот подвело: вдруг это подстава?

Надо поставить галочку и отдать записку обратно Поппи после выходных. Что будет потом, не знаю. Надеюсь, никаких подковырок в вопросе нет!

Май

Сегодня был карнавал. На лужайке. Лило как из ведра, но явились все. На зонтиках были написаны названия сигарет. Плясуны вовсю плясали. Их перья так сверкали, что даже солнце не понадобилось. Одна белая леди была павлином. Вся косметика у нее на лице потекла. И она стала похожа на сломанную куклу Прикольно было, дождик стекал прямо в улыбающийся рот, и она постоянно отплевывалась. Но продолжала танцевать.

Там даже «джембе»[13] грохотали. Я не удержался и тоже стал приплясывать. Даже белые и старики танцевали. Даже девчонка из психанутых домов, которая стояла рядом со мной, танцевала. Вообще-то с места она не двигалась. И понять, что она танцует, можно было, только посмотрев на ее ноги. Они ритмично притопывали, еле-еле отталкивались от земли, месили грязь. Наверное, по-другому она не умеет.

Мне стало ее жалко. Я бы научил ее танцевать по-настоящему только когда? Не хотелось ничего упускать. Я представил, что танцует она здорово, просто у нее такой стиль.

Над толпой ходили люди на здоровенных палках. Просто улет. Скользко было, мне все казалось, что они вот-вот свалятся. Я проговорил про себя молитву, чтобы до этого не дошло. А некоторые еще и жонглировали — подкидывали и ловили по три шара зараз. Чесслово, ни разу не уронили. Зверски круто.

Я:

— Агнес бы понравилось! К ее приезду научусь жонглировать! Где продаются такие шары?

Мама:

— Можешь кидать теннисные мячики.

Я:

— Купишь мне? Всего три штуки.

Мама:

— Посмотрим.

Терри Шушера спер с лотерейного стола банку сосисок, и никто даже не попытался ему помешать. Он называет сосиски «скуби-догами».

Терри Шушера:

— Это для Эшафотки. Она их обожает, сечешь?

Эшафотка пришла со мной поздороваться и напугала маму. Пришлось спасать положение.

— Не бойся, она не кусается. Гляди, какая она милая.

Эшафотка перевернулась на спину, чтобы я почесал ей животик. Она это обожает. У нее даже пупок есть. На лужайку выскочил танцевальный клуб, одни попугаи. У Лидии улыбка то и дело пропадала с лица — очень уж она старалась, чтобы все движения выполнить верно.

Я и мама:

— Давай, Лидия! Улыбнись нам!

Лидия выступила блестяще — ни разу не сбилась. Про себя я пожелал, чтобы Микита споткнулась, но грохнулась другая девчонка — шлепнулась прямо на попу. А остальные продолжали отплясывать как ни чем не бывало. А когда танец закончился, несчастную засмеяли, сказали, что описалась, иначе откуда взялось мокрое пятно. Это была клевета. Все видели, что случилось, но так им показалось прикольнее, ведь описаться — гораздо хуже, чем просто споткнуться и упасть.

Детишки поменьше:

— Обоссанка, обоссанка!

Девчонка:

— Говняшки!

Мой лотерейный билет выиграл бинокль. Вот это повезло. Цвет — защитный, армейский. Линзы пластиковые, но работает отлично. Я все вокруг осмотрел через бинокль — приближает здорово. Хорошо видно спутниковые тарелки на домах, крест на церкви, даже дырку от пули на поломанном фонаре. Я осмотрел крыши, вдруг угляжу орудие убийства, но ничего такого не обнаружил. Мой голубь сидел на крыше центра «Юбилей», птичка подмигнула мне и улетела. Да так быстро, что мигом пропала из виду Уж я шарил по небу биноклем, шарил, даже голова закружилась. Получается, мы с голубем квиты.

Лощина присутствовала в полном составе, но они со мной и словом не обмолвились. Мое новое задание может подождать, карнавал все-таки. В карнавал все забывают про дела и радуются жизни. Убейца зажал Микиту (хорошо, теперь она отстанет от меня) и пытался поджечь зажигалкой. Она вырывалась, но хихикала беспрерывно, словно ей страшно нравилось. Чокнуться можно. Все-таки девчонки ужасные дуры.

Убейца перестал, только когда мимо проехал полицейский фургон. Прямо застыл, а лицо перепуганное. Я видел в бинокль. Вся Лощина замерла, так рты и пооткрывали. А потом бросились врассыпную.

Бухие отморозки принялись кидаться жестянками в полицейский фургон. Машина притормозила, отморозки притихли, подумали, их сейчас арестуют. Фургон поехал дальше, и алканы обрадовались, будто войну выиграли. Прикольно. Бинокль — вещь полезная, все как на ладони.

Лидия весь день разгуливала в своем попугайском костюме и даже спела попугайскую песенку для Агнес. Малышке понравилось, ее смех накрывает, как морская волна, ты тоже принимаешься хохотать и никак не можешь остановиться. Агнес теперь умеет говорить «Гарри». Она все наши имена теперь знает — мамино, папино, бабушкино и сестры. И даже свое имя выговаривает. Ей очень нравится. Раз сто по очереди повторила, как зовут нас всех. Умереть не встать!

А вот «Харрисон» Агнес выговаривать не захотела, как мама ни старалась. Только «Гарри». Но мама ничуть не рассердилась. Улыбалась от уха до уха.

Агнес:

— Гарри!

Мама:

— Умница, радость моя!

Я:

— Не так громко! Как бы у меня уши не отвалились!

Агнес:

— Гарри!

Гарри — ее любимое имя. Оно прямо не сходит у Агнес с языка. Она все его повторяла, пока телефонная карта не кончилась.

Агнес:

— Гарри! Гар…

Жду не дождусь, когда Агнес выучит все слова. Сколько я ей всего расскажу! И первая история будет про человека с искусственной ногой. Он сидел в самолете неподалеку от меня. Нога была деревянная, но ботинок на ней — самый настоящий. Перед тем как уснуть, он отстегнул свою ногу и отдал жене. А немного погодя жена тоже уснула, держа ногу на руках, словно это ребенок. Я глядел и представлял, что она — мама этой ноги.

Если потерял ногу при жизни, на небесах она снова вырастет. Чесслово, Агнес понравится моя история!

Сегодня службы в церкви не было, потому что кто-то разбил окно и написал на стене мерзкие слова. Мистер Фримпонг чуть не плакал. Он обожает церковь больше нас всех. Мама крепко обняла его, чтобы приободрить. У него даже кости захрустели.

Мистер Фримпонг:

— Бессмыслица какая-то, вот что. Ну ни к чему нет уважения.

Я поначалу даже обрадовался — надоело распевать церковные гимны. Они всегда одни и те же, и нет рядом Кофи Аллоти, некому переиначить слова, чтобы стало смешно. Да и церковь-то не настоящая. Это просто комната в центре «Юбилей» за молодежным клубом. Служба там проходит только по воскресеньям, а все прочие дни недели в этом помещении старики играют в бинго. Каждому бы хотелось, чтобы мокрое пятно на крыше представляло Иисуса, но на самом деле оно смахивает на беспалую руку.

Окно разбили, и решетка не остановила. Всю стену исписали громадными буквами ППЦ. Дерек все старался их стереть, а они не стирались.

Мама:

— Что такое ппц?

Мистер Фримпонг:

— Кто знает? Какой-то ихний шифр. Бред собачий.

Я им не сказал, что на самом деле значит ппц, — притворился, что не знаю.

Мистер Фримпонг:

— А камеры видеонаблюдения их записали?

Дерек:

— У них лица были закрыты. Они уроды, но не дураки.

Вот почему мама не разрешает мне куртку с капюшоном — чтобы лицо не закрывал. А мне это ни к чему — лицо закрывать, главное, чтобы уши не мерзли. Терпеть не могу, когда мама называет меня вруном.

Окно словно какашками вымазали, но на самом деле видно было, что это давленые «Сникерсы». Форма очень уж правильная, и орехи торчат. Никто не повелся.

Я:

— Мы можем ходить в настоящую церковь, где хоронили мертвого пацана. За угол свернуть, и ты на месте.

Мама:

— Это неправильная церковь.

Я:

— Как так?

Мама:

— А вот так. Они поют другие гимны. Не те, что мы знаем.

Я:

— Так выучим их. Может, они лучше.