После развода. Зима в сердце (СИ) - Пылаева Юлия

С его слов я поняла… Нет, не так: понять такое тяжело, а принять — тем более. С его слов я услышала, что именно болезнь Тамары Леонидовны и привязанность к ней единственного сына и подтолкнули его к решению бросить меня.

Легко ли это принять? Понять? Простить?..

— Не молчи, Тань, — он проводит рукой по волосам и наклоняется к столу, опираясь на локти. — Я говорил долго. Теперь твоя очередь.

— Ждёшь от меня ответа? — поднимаю на него глаза и притягиваю колени к груди, обнимая их. — Это… это много. То, что ты мне рассказал… про Тамару Леонидовну… Мне очень жаль, Паш. Что врачи говорят насчёт прогнозов? — я не знаю правильных слов в такой ситуации, но остаться безучастной и не спросить о том, как дела идут сейчас, не могу.

— Счет на месяцы, — он говорит это ровно не потому, что ему безразлично, а потому что он привык и смирился.

Или, как обычно и бывает с Золотовым, он сохраняет только внешний покой, а под поверхностью всё бурлит.

— Боже… Мне очень жаль.

От недосыпа меня потряхивает, но адреналин так сильно шумит в ушах, что даже если бы я и пошла спать, то всё равно не смогла бы сомкнуть глаз.

— Жаль. Да.

От наступившей паузы хочется убежать и скрыться. Откровения бывшего мужа — это вовсе не то, что я ожидала.

— Может, что-то ещё можно сделать? Лечение…

— Тань, — голос бывшего мужа обрубает мою мысль. — Я тебе всё это говорю не для того, чтобы мы с тобой гоняли воздух, рассуждая о том, что можно сделать. Выхода нет. Увы. И поверь, я дорого заплатил за то, чтобы смириться, — мрачно подытоживает он.

— Прости.

— Она не ставила мне ультиматум, — тем же тоном продолжает бывший муж. — Не просила меня бросать тебя беременную. Наоборот, она смирилась с тем, что умирает, и вмиг лишилась абсолютно всех желаний.

Я молчу, к горлу подкатывает ком.

До этого Паша рассказывал мне факты, перечислял события, которые сейчас соединяет в причинно-следственные цепочки.

— Анфиса Олеговна, та женщина, которая вместе с Миланой ждала тебя у поликлиники, — давняя подруга моей матери. Я не знаю почему. Они полярно разные, но не суть. Долгие годы Милана была ей как дочь, которую из-за женских проблем мать так и не родила. Все эти подробности я знал, но не придавал им значения… до определённого момента. Короче… — он берёт паузу, потому что слова даются ему тяжело, из-за того что привязаны к воспоминаниям. — Для меня на тот момент как будто сдвинулись полюса. И собственная семья, наши с тобой отношения, отошли на второй план. Во мне как будто выключились эмоции и чувства, всё, о чём я думал, — это надвигающаяся чёрная неизбежная смерть, которую я не мог отсрочить. Ничего сделать я не мог, и от этого чувствовал себя абсолютно беспомощным. И в такие моменты хочется… вот отчаянно хочется иметь хоть какой-то элемент контроля…

— Ты решил, что свадьба с Миланой сделает Тамару Леонидовну счастливой?

— Скорее я хотел, чтобы вместо мысли о смерти она думала об организации свадьбы.

— Но почему тогда вы до сих пор не женаты? Ведь прошёл целый год с нашего с тобой развода.

— Хороший вопрос. Потому что Милана с её мамашей устроили пир во время чумы — вот почему. Анфиса Олеговна быстро забыла о том, что её подруга умирает. Очень быстро, — на его губах появляется злая усмешка. — И начала тянуть одеяло на себя от счастья, что её дочь станет Золотовой.

— Это подло.

— Нет, Танюша, это только начало. Главная подлость случилась, когда за наш с тобой развод взялся адвокат моей семьи — Северцев. Анфиса Олеговна и ему в голову залезла, а может и не только в голову. Поэтому придурок, рискуя своей головой, скрыл от меня то, что ты оставила ребёнка.

— Подожди, в смысле? Он что, сказал тебе, что…

— Что ты сделала аборт. Даже справку какую-то показал, а я, дурак, не стал вчитываться. Пробежал по ней взглядом. И то — не помню подробностей, потому что мысли были заняты другим.

— Ну и адвокат… — стараюсь не подавать вида, но на самом деле чувствую себя оскорблённой.

Как посмел чужой человек выставить меня, мало того что в таком свете, так ещё и подделать справку?

— Не бойся, я выбил ему зубы — как раз в ту ночь, когда увидел вас со Снежной.

— Вот почему у тебя были руки в крови… — ахаю.

— Я повёл себя с тобой как гандон, и этому нет оправдания. Я был жесток. Намеренно жесток. Я хотел, чтобы ты меня возненавидела и вычеркнула из своего сердца, вместо того чтобы страдать.

— Не надо, Паш, я и так догадалась.

— Нет, выслушай. Измены тоже никогда не было.

— Что?..

— Когда ты сказала мне, что беременна, я ответил, что сплю с другой. Это было ложью. Опять же — чтобы взрастить в тебе ненависть, — руки Золотова сжимаются в кулаки. — Сильную и как можно быстрее.

— У тебя, Золотов, методы просто убийственные… Откуда мне знать, что ты не лжёшь?

— Поверь, в то время последнее, чего мне хотелось — это сходить налево. А вот сдохнуть хотелось, да.

— Паш, ты всё это мне рассказываешь не для того, чтобы просто поделиться, — впервые за долгое время я смотрю на него другими глазами. Ни о каком волшебном прощении речи не идёт, он всё равно сделал то, что сделал, но… я чувствую, что во мне произошли перемены. — У твоего рассказа есть цель. Какая?

— Какая цель? — он берёт мою ладонь в свои руки, подносит её к губам, целует. — Я хочу, чтобы ты меня простила, Таня. За всё простила.

— Один вопрос, Паша, — меня трясёт, как на морозе.

— Спрашивай.

— Почему сейчас?..

Глава 20

Павел Золотов

— Потому что я понял, что всё ещё сильно тебя…

Из спальни доносится плач Снежаны, и Таня сразу же подрывается с места. Проносится мимо меня пулей, пряча взгляд в пол. Она прекрасно поняла, что я хотел ей сказать.

В голове дилемма: проследовать за ней или оставить в покое?

Я много на неё вывалил. И это были не просто слова — это была правда, тяжёлая, громоздкая и неприятная.

Мне безумно хочется остаться дома и провести время с ними — с бывшей женой и дочерью.

Я не знал, что иметь ребёнка ощущается именно… так.

Даже не догадывался, что при одном только виде малышки, жизнь которой теперь полностью в твоих руках, в груди появляются чувство, ни на что не похожее.

Я сразу понял, что не буду тем отцом, который командует.

Наоборот. У Снежаны есть все шансы командовать мной. Я серьёзно.

Но для того чтобы это случилось, мне сейчас нельзя оставаться в этой квартире ни минуты больше. Мне нужно уйти, проветрить голову на свежем воздухе и морозе, и кое-что решить.

Я прощаюсь с Таней из коридора, коротко упомянув, что у меня есть несколько дел. Уверен — она выдыхает, когда я закрываю за собой входную дверь и ухожу.

Иду к машине и на ходу прикладываю к уху телефон. Раздаются гудки.

— Алло, — отвечает сонный женский голос.

— Тёть Оль, Золотов Павел беспокоит, — открываю дверь с пассажирской стороны, тянусь к бардачку за сигаретой, но останавливаю себя.

Я даже не злюсь — я в бешенстве.

Какое в жопу курение, когда у меня в доме младенец? Совсем охренел, Золотов?

— Меня слышно? — захлопываю дверь.

— Слышно, Паша, слышно. А ты чего в такое время звонишь? С Таней что-то случилось?

Так и знал, что поджог — её рук дело. Неужели она настолько тупая, что после череды приконченных мужиков размечталась, будто и ей удастся выйти сухой из воды?

— А должно было? — еле фильтрую слова, так хочется её припечатать фактами.

— Не знаю, — изображает растерянность. — Просто сейчас четвёртый час утра, а в такое время обычно звонят в экстренном случае.

— Например, при пожаре, да? Или чтобы сообщить, что родственница, с которой у вас был «конфликт на бытовой почве», вместе со своей дочерью могла задохнуться от угарного газа?

— Паша, ты меня пугаешь!

— Тёть Оль, актёрский талант оставьте ментам и суду. Хотя я сделаю всё, чтобы ваши отмазки они разнесли в пух и прах.