Десять мужчин - Александра Грэй

— Я тебя люблю. Ты так счастлива в последнее время. Слава богу, что ты образумилась.

Я в первый, но, увы, не в последний раз изумилась, что самый близкий мне человек воспылал ко мне любовью, когда моя уже прошла.

Тайному роману было несколько месяцев от роду, когда Юрист пригласил меня поужинать с его друзьями в ресторане, куда он нередко захаживал с женой. Он желал выйти из тени.

— А это не слишком смело? — засомневалась я.

— Плевать мне, что все откроется. Я тебя люблю.

В глубине души я понимала, что этот роман и преследовал целью именно «чтобы все открылось», а значит, надо быть безрассудной. Тем вечером шампанское лилось рекой, и из ресторана мы с Юристом отправились на его яхту. Мы шлепали босиком по гладким доскам трапа, уцепившись за руки и размахивая туфлями, страшно довольные своей отвагой. Ступив на палубу, Юрист жестом направил меня к каюте, а сам пошел за шампанским. Я осторожно спустилась по узкой лестнице, открыла дверь в каюту и окаменела. Мгновенно протрезвев, неслышно попятилась и рванула вверх по лестнице к Юристу.

— Там… какая-то женщина!

Юрист и бровью не повел.

— Должно быть, моя жена, — сказал он и повернулся как раз в тот момент, когда с бутылкой в руках она появилась на палубе.

Жена Юриста была мужеподобна, раза в два меня старше и жутко пьяна. Мы застыли, словно отмечая углы кривоватого треугольника. В надежде предотвратить насилие (винная бутылка — грозное оружие) я произнесла с достойным восхищения хладнокровием:

— Давайте поговорим.

К моему удивлению, все мы опустились в кресла. Юрист с женой — напротив друг друга, я рядом с ней. Меня внезапно обуял стыд.

— Простите. Пожалуйста, простите. — Я протянула к ней руку.

— Не прикасайся! — сказала она, словно плюнула. — И не думай, что ты какая-то там особенная! Ты у него не первая!

Я перевела взгляд на Юриста, ожидая возражений, но он на глазах сник.

Зато его жена продолжала бушевать:

— Ей известно, что у тебя дети — ее ровесники? А о твоих других интрижках известно? А о том, что болен, ты ей сообщил?

Болен?

— Дорогая, стоит ли начинать все заново? — пробубнил Юрист.

Жена будто оглохла.

— У моего мужа тебе после этого не работать. Вон с острова первым же рейсом — или ославлю во всех газетах!

— Она замужем, — слабым голосом сказал Юрист, как будто это некоторым образом искупало мой грех.

Юрист утверждал, что жена его не понимает, но та сцена убедила меня в обратном: она понимала его слишком хорошо. Также было ясно, что она его любит и без боя не отдаст. Пусть странный, но это был брак, и мне в нем не было места.

— Думаю, вам нужно поговорить наедине, — сказала я, изображая мудрость не по годам, и подхватила свои туфли.

— Завтра приходи. Я приму решение. — Такими глазами мог смотреть обмочивший штанишки малыш.

Я поймала такси до «Соун-Хаус» и прокралась в дом через заднюю дверь. Пустила горячую воду в ванну и долго отмокала в темноте, закрыв глаза. Голова шумела от шампанского и откровений последних часов. Особенно огорошили слова жены о болезни Юриста. Что за болезнь? Неужели и я подхватила? Я лежала в ванне целый час, пытаясь убить микробы, после чего в наглухо застегнутой пижаме, чтобы оградить от заразы мужа, легла в постель.

Мой муж едва шевельнулся, когда я устроилась рядом. Я чувствовала его тепло, слышала размеренное дыхание. Я все еще хотела его. Но больше мы никогда не будем заниматься с ним любовью, потому что я больше не могла притворяться, что у нас с ним общее будущее.

На следующее утро мы не сказали друг другу и двух слов. Он не спросил, почему я так поздно вернулась, а я ничего не объясняла, не приемля даже мысли о покаянии. Слишком велик был риск получить прощение.

— Выше нос. Постарайся не слишком устать на работе, а вечером, может, прогуляемся по берегу, — сказал Учитель и, скользнув губами по моей щеке, отправился в школу.

Прогуляемся по берегу? Он никогда такого не предлагал. Я даже подумала, не остаться ли, однако прогулка по берегу ничего не могла изменить. Я написала мужу прощальное письмо и положила на кровать, где оно сразу бросилось бы в глаза.

Дорогой мой,

Прости, мне не хватило мужества прямо сказать тебе, что я ухожу. Не ищи меня. Я не изменю своего решения.

Я только теперь поняла, что слишком рано вышла замуж. Ты всегда знал, чего хочешь, а я лишь начинаю открывать свои желания. Одно я знаю точно: я не готова вечно жить с тобой на острове.

Ты как-то сказал, что я ожидаю, чтобы ты сделал меня счастливой. Знаешь, иногда тебе это удавалось. Случалось, ты делал меня такой счастливой, что я всегда буду помнить те дни, когда жизнь с тобой казалась возможной.

Тайком, с рюкзаком за спиной, я покинула «Соун-Хаус» и на такси отправилась к причалу, на свидание с Юристом. По дороге к яхте я встретила его компаньона Дэвида.

— Как вы? — спросил он, шагая рядом со мной. — В порядке?

Я кивнула, хотя едва сдерживала слезы.

— Это, конечно, не мое дело, — продолжил Дэвид, — но, боюсь, вы сейчас поступаете не совсем так, как сами хотели бы.

Разумеется, он был прав, да только не в том я пребывала состоянии, чтобы проникнуться его правотой.

Ступив на борт яхты, мы сняли обувь — пусть вокруг рушатся браки, палуба тикового дерева должна остаться в целости и сохранности. Дэвид жестом предложил мне спуститься в каюту, а сам тактично остался снаружи. Пришел момент нашей встречи с Юристом с глазу на глаз.

— Я принял решение… — Юрист закашлялся, — пока не бросать жену. Уж она-то наверняка будет рядом со мной в старости, чего от тебя ожидать никак нельзя.

Перед глазами возникла картинка: на мне туфельки от Ива Сен-Лорана и фирменные солнечные очки, на локте дизайнерская сумочка; Юрист в безукоризненном дорогом костюме; я толкаю его инвалидное кресло по узкой горной тропинке, по самому краю чудовищной пропасти…

— Дорогая, ты меня слышишь?

— Да… прости, я слушаю. Ты остаешься с женой. — Мой голос звучал словно издалека, словно вовсе и не мне принадлежал.

— Думаю, так будет лучше для всех. Тебе нужно вернуться к мужу и найти другое место работы. Насчет выходного пособия я распоряжусь.

— Нет. На острове не останусь.

— В таком случае сними квартиру в Лондоне, я оплачу. Будем встречаться во время моих командировок. Если нам суждено быть вместе, нас ничто не разлучит. — Он все продумал.

Юрист позвал Дэвида, и тот вошел в каюту, сжимая в руке прозрачный конверт, набитый новенькими двадцатифунтовыми банкнотами.

— Выходное пособие за три месяца. Кроме того, мы с партнерами решили оставить тебе машину фирмы. По крайней мере, ты можешь сразу же уехать.

Он из себя выпрыгивал, лишь бы поскорее сбагрить меня со своего тонущего корабля. Как в тумане, я приняла ключи и конверт, а когда повернулась, чтобы уйти, Юрист даже не поднялся на прощанье. Дэвид проводил меня к БМВ — старой, но все равно слишком шикарной для моего настроения.

— Берегите себя. Удачи. — Дэвид смягчил штампы, с дружеским участием стиснув мое плечо, как будто надеялся влить в меня мужество.

Я села за руль машины, вдохнула ароматы кожаной обивки салона и моющих средств, тупо уставилась на серые тучи, пролившиеся дождем. Сквозь струи на лобовом стекле мне виден был причал и паром, курсирующий между материком и островом. Сигнал к отплытию стал сигналом и для меня: на следующем пароме должна быть я.

Едва съехав на землю Франции, я позвонила своей древней двоюродной тетушке, которая с радостью предложила мне кров. А потом я набрала мамин номер, точно зная, что своим звонком разобью ей сердце. «Твой муж — хороший человек. Ты пожалеешь, что ушла от него», — сказала мама. Я страшно боялась признаваться в измене, но мама уже догадалась, что дочь у нее — прелюбодейка. Пройдет немало времени, прежде чем она согласится общаться со мной или хотя бы увидеться.

Я решила поостеречься с признаниями тетушке, радушно встретившей меня на лужайке перед своим особняком совершенно несуразной архитектуры. Она долго прижимала меня, содрогающуюся от рыданий, к своему объемистому бюсту, гладила по голове, снова и снова утешая:

— Pas grave, c’est pas grave, si tu peux pas avoir des enfants[4].

Добрая душа решила, что я плачу, потому что не могу иметь детей. Благодарная даже за такое сочувствие, я не стала ее разубеждать.

Тетушка провела меня в теплую, сумрачную кухню, усадила за стол из желтой пластмассы, напротив окна с видом на пастбище. Пол на кухне был каменным, на выцветших стенах змеились трещины. Бесчисленные разномастные подставочки под яйца, заполонившие полку над столом, напоминали о тринадцати ребятишках, которым дала жизнь моя тетушка. Семья была для тетушки всем, и меньше всего она хотела услышать, что я сбежала от мужа и собираюсь подавать на развод. Но чем дольше мы говорили, тем нужнее мне самой была честность; слово за слово — и я добралась до простой, но скандальной правды. Ответ тетушки был краток и предсказуем. «Appeliez le prêtre[5]», — приказала она.