Газогенератор (Части 1-3) - АНДРЕЙ ЛОМАЧИНСКИЙ

Вообще-то главной любовью патофизиолога Шанцева, если не считать самбо, была спортивная медицина, точнее давольно узкая её часть, называемая лёгкой спортивной травмой. Военное значение лёгкой травмы было весьма спорным, особенно учитывая тот подход, что проповедовал Шанцев. По его словам выходило, что лёгкая спортивная травма самая трудная, жуть какая важная и нераскрытая тема. Он бросил все силы кафедры на её разработку, пытаясь доказать, что последствия лёгкой травмы весьма тяжелы, и вообще это никакая не травма, а травматический синдром, особенно если судить по общему уровню стресса организма. Он мерял концентрации адреналина у растянувших связки баллерин и определял уровни кортизола у боксёров с синяками. В подвалах его кафедры крысам легонько прищемляли хвосты, а контрольную группу варили живьём в кипятке, пытаясь доказать одинаковый эндорфинно-энкефалиновый выброс. Порой данные были противоречивы, но в общем, обнадеживающие. Если судить по этому самому голому «уровню стресса», то людей с лёгкой травмой следовало смело помещать в реанимацию… Всё бы ничего, если бы не явный конфликт со здравым смыслом. Военврачам и командирам, пекущимся о быстром возвращении раненных в строй, такое совсем не нравилось. Впрочем у Шанцева в ЦВМУ была куча друзей, поэтому тронуть его академическое начальство не могло. На его голимые лекции и научное баловство смотрели сквозь пальцы, ограничив маштабы шалостей скупыми возможностями Шанцевской кафедры. Выйти с проблемой лёгкой травмы за пределы кафедральных лабораторий уже много лет для профессора было делом невозможным – на межкафедральном, или ещё хуже, межвузовском уровнях, Научный Отдел Академии строго пресекал пустую растрату исследовательского потенциала. А профессор Шанцев такие попытки предпринимал с завидной упорностью, правда без видимого успеха.

Всю эту закулисную информацию о профессоре Филу поведал капитан Сидоркин. Конечно же поведал со скрытым «корыстным» умыслом – за потенциальную возможность получить три-четыре сотни электронных микрографий к своей диссертации. На следующий день Фил галопом помчался к Гурьеву. Поначалу Гурьев воспринял предложение о создании маленькой целевой лаборатории на кафедре Патофизиологии с осторожностью и скептицизмом, однако потом решил рискнуть. Ведь кто главное действующее лицо? Никто! Ноль без палочки – курок-третьекурсник, с такого и взятки гладки. Дадут ресурсы – пусть работает. Гурьев быстро составил модель эксперимента и расписал простенький исследовательский план. Чтобы создать хоть какие-нибудь гарантии долговременного существования лаборатории решили сразу много электронной микроскопии не делать – не больше десятка снимков в неделю на двоих. Так как большинство картинок с электронного микроскопа не слишком информативно, особенно когда не знаешь, чего ищешь, то по мнению Гурьева именно такой темп позволял смело удержать лабораторию в руках Феликса на все его оставшиеся три с половиной года в Академии. Окрылённый Фил побежал к Сидоркину – главному посреднику сделки.

На следующий день капитан-патологоанатом вошёл в профессорский кабинет полковника-патофизиолога. Шанцев, бесцеремонно закинув ноги на стол, сидел в глубоком кожанном кресле и смотрел по телевизору хоккей. Сидоркин вежливо кашлянул, а потом по военному громко гаркнул:

– Здравия желаю, Юрий Всеволдович! Разрешите?

– Заходи, заходи. Присаживайся, только не мешай – сейчас тут наши с канадцами! Вчера вот не смотрел, ходил на это дурацкое сборище реаниматологов Ленинграда, так хоть сегодня в записи увижу.

– Три-два в нашу пользу – брякнул Сидоркин.

– А-а-ы-ы!!! Зачем сказал!? У меня на кафедре разглашать вчерашний счёт запрещено под угрозой зимнего-вместо-летнего отпуска!

– Извините, товарищ полковник, не знал.

Сидоркин присел на свободный стул и замер. Шанцев досмотрел матч ровно до счёта 3:1, а потом выключил телевизор.

– Ну вот все наши «банки» я видел, а смотреть последний супостатский гол – только тахикардию у себя вызывать. Тем более когда счёт знаешь, учащённое сердебиение вдвойне не полезно, сплошной лишний адрелин. Ну давай, выкладывай, с чем пришёл?

– Помните, Юрий Всеволдович, вы пару месяцев назад говорили, что ужасно интересно посмотреть субклеточные измения по вашей тематике. Ну в свете последних публикаций, что те же супостаты недавно сделали…

– А-а-а! Пустое. Так ты с межкафедральной темой… Зарубят! – категорически отрезал Шнцев.

– Ну почему же? Просто наклюнулся весьма вероятный выход в цитологическую лабораторию на любую электронную микроскопию. Выход гарантированный, притом в обход Научного Отдела и прочей бюрократии, – продолжал Сидоркин вкрадчивым голосом.

– Поймают и за самодеятельность шею намоют! Я это уже проходил, хотя… Если за дело возьмёшься ты, а не я… Тогда тебе и намоют, а не мне! Но если по уму, то может результаты получить успеешь, а их-то уже не отнять.

По заблестевшим глазам Шанцева было видно, что предложение его заинтересовало. Сидоркин продолжил:

– В этом и соль, и прелесть предложения, что ни вам, ни мне ничего не намоют. Мы в стороне будем. Тут вся инициатива в руках у одного третьекурсника.

– У кого? У курсанта?! У блатника что ли? Тогда и слушать не хочу! – профессор нахмурился.

– Да за блатника я бы и не ратовал. Курсант обычный. Такого если и выгонят, никто в его защиту не пискнет. Просто он на своего научрука, точнее научрукшу, удачно пашет – грех таким не воспользоваться! А у этой бабы такие возможности… – обречённо вздохнул Сидоркин.

– У женщины, а не у бабы! – Шанцев напустил на себя интеллигентности – Ну и кто же она?

– Полковник Зайчик.

– Ни хуя себе! – профессорская интеллигентность как-то быстро слетела с Шанцева – Тогда точно поймают, да намоют и шею, и яйца! Намоют, а потом оторвут!

В ответ Сидоркин положил перед профессором Феликсовскую распечатку исследовательского плана сроком на три года и с жаром принялся объяснять, как под это дело здорово вклинивается любая «левая» электронная микроскопия. Через полчаса капитан и полковник топали по нестерпимо воняющему виварием кафедральному подвалу, подыскивая подходящую комнатушку для будущего экспериментатора. Остановились на заваленном поломанными стульями тёмном помещеньице, едва ли три на пять метров, но всё в кафеле. Шнацев удовлетворённо крякнул, пообещав распорядиться насчет свежей побелки потолка, установки полок с крысинными клетками и одного лабораторного стола. Так у Феликса появилась своя, пусть пока полуигрушечная лаборатория.

– Удав-Бабэнэ (Глава 9)

Однако Фил не был исключением на своём курсе – ровно на другом конце Академии, на Пироговской набережной Невы с видом на все ленинградские красоты, курсант Удав-Бабэнэ гонял чаи с генералом Самойловичем. Понятно, что Удавом его называли исключительно однокурсники, начальство же его величало рядовым Бабиным, а профессор, он же генерал Самойлович, звал его в основном Андрюшей, но иногда Андрей Петровичем. Так вот Андрей Петрович Удав-Бабэнэ гонял чаи тоже в СВОЕЙ лаборатории. ЛТСЖК или Лаборатория Терминальных Состояний Живой Клетки, как громко называлась его конура, была полной противоположностью Филовской ЛЦА – Лаборатории Церебрального Аутоиммуногенеза. Если Фил заточился от света мирского в подвальные глубины кафедры Патфизиологии, то Бабин наоборот залез на чердак кафедры Биофизики. И на том чердаке умника Бабина интересовала одна единственная проблема – когда клетка ещё живая, а когда уже мёртвая. Вот именно то, что между – или сотояние парабиоза. Очень интересное состояние не только для Удава, и не столько для профессора Самойловича, сколько для подполковника Гурьева. Правда сам Бабэнэ об этом интересе пока ничего не знает. Зато Гурьев, читая его зелёный реферат, аж ногами совает – этот паренёк, пусти его энергию в нужное русло, запросто сможет смоделировать процесс умирания тех или иных структур мозга. Чобы было ровно столько, сколько достаточно для заданного изменения поведения, но не до степени полного дебилизма. Ведь кого не хватает в будущей команде, так это толкового биофизика! К сожалению толковые биофизики на дороге не валяются, их и выращивать надо, как орхидею в оранжерее, но и закалять, как полярную берёзу. Вот генерал Самойлович рядового Бабина вовремя заметил и теперь старается – смену для себя растит да закаляет. Ну расти, расти, посмотрим, чей урожай будет. Тут законы советские, достаточно приказа из МО и живо раскулачат генерала на ценные кадры.

Ещё на первом курсе Бабин попал под генеральский патронаж. Попал «случайно-закономерно», в зависимости с какой стороны смотреть. Не зря сослуживцы его Удавом прозвали – он глотал книжки, как питон кроликов, а на семенарах был невозмутим, как сытая анаконда. Ничего его не пугало. На всех занятиях без исключения, не проявляя никаких эмоций, холоднокровная рептилия Бабин медленно поднимал руку по любому вопросу. При этом не было разницы, что происходит в классе – опрос по пройденному материалу или объяснение нового. Если опрос, то значит Бабин готов отвечать абсолютно всё, а если объяснение, то значит у Бабина абсолютно по всему есть вопросы. Именно за эти вопросы преподы тихо ненавидели Бабина, ведь частенько ответов то на них не знали! Однако рептилию-Бабэнэ такое ничуть не смущало, и он послушав пару минут очередное объяснение опять невозмутимо тянул руку. Чем мотивировалось такое «хочу всё знать», для однокурсников, да пожалуй и для самого Бабина, оставалось тайной за семью печатями – никакого карьеристического пыла или служебного рвения у него не было, и казалось, что к своей будущей судьбе Удав совершенно безразличен.